Рубрика «Параллельные переводы Льюиса Кэрролла»

<<< пред. | СОДЕРЖАНИЕ | след. >>>

Рис. Harry Furniss (1889).


ОРИГИНАЛ на английском (1889):


«Let us lapse back again,» said Lady Muriel. «Take another cup of tea? I hope that’s sound common sense?»

«And all that strange adventure,» I thought, «has occupied the space of a single comma in Lady Muriel’s speech! A single comma, for which grammarians tell us to ‘count one’!» (I felt no doubt that the Professor had kindly put back the time for me, to the exact point at which I had gone to sleep.)

When, a few minutes afterwards, we left the house, Arthur’s first remark was certainly a strange one. «We’ve been there just twenty minutes,» he said, «and I’ve done nothing but listen to you and Lady Muriel talking: and yet, somehow, I feel exactly as if I had been talking with her for an hour at least!»

And so he had been, I felt no doubt: only, as the time had been put back to the beginning of the tete-a-tete he referred to, the whole of it had passed into oblivion, if not into nothingness! But I valued my own reputation for sanity too highly to venture on explaining to him what had happened.

For some cause, which I could not at the moment divine, Arthur was unusually grave and silent during our walk home. It could not be connected with Eric Lindon, I thought, as he had for some days been away in London: so that, having Lady Muriel almost ‘all to himself’— for I was only too glad to hear those two conversing, to have any wish to intrude any remarks of my own—he ought, theoretically, to have been specially radiant and contented with life. «Can he have heard any bad news?» I said to myself. And, almost as if he had read my thoughts, he spoke.

«He will be here by the last train,» he said, in the tone of one who is continuing a conversation rather than beginning one.

«Captain Lindon, do you mean?»

«Yes—Captain Lindon,» said Arthur: «I said ‘he,’ because I fancied we were talking about him. The Earl told me he comes tonight, though to-morrow is the day when he will know about the Commission that he’s hoping for. I wonder he doesn’t stay another day to hear the result, if he’s really so anxious about it as the Earl believes he is.»

«He can have a telegram sent after him,» I said: «but it’s not very soldier-like, running away from possible bad news!»

«He’s a very good fellow,» said Arthur: «but I confess it would be good news for me, if he got his Commission, and his Marching Orders, all at once! I wish him all happiness—with one exception. Good night!» (We had reached home by this time.) «I’m not good company to-night— better be alone.»

It was much the same, next day. Arthur declared he wasn’t fit for Society, and I had to set forth alone for an afternoon-stroll. I took the road to the Station, and, at the point where the road from the ‘Hall’ joined it, I paused, seeing my friends in the distance, seemingly bound for the same goal.

«Will you join us?» the Earl said, after I had exchanged greetings with him, and Lady Muriel, and Captain Lindon. «This restless young man is expecting a telegram, and we are going to the Station to meet it.»

«There is also a restless young woman in the case,» Lady Muriel added.

«That goes without saying, my child,» said her father.
 «Women are always restless!»

«For generous appreciation of all one’s best qualities,» his daughter impressively remarked, «there’s nothing to compare with a father, is there, Eric?»

«Cousins are not ‘in it,'» said Eric: and then somehow the conversation lapsed into two duologues, the younger folk taking the lead, and the two old men following with less eager steps.

«And when are we to see your little friends again?» said the Earl.
 «They are singularly attractive children.»

«I shall be delighted to bring them, when I can,» I said!
 «But I don’t know, myself, when I am likely to see them again.»

«I’m not going to question you,» said the Earl: «but there’s no harm in mentioning that Muriel is simply tormented with curiosity! We know most of the people about here, and she has been vainly trying to guess what house they can possibly be staying at.»

«Some day I may be able to enlighten her: but just at present—»

«Thanks. She must bear it as best she can. I tell her it’s a grand opportunity for practising patience. But she hardly sees it from that point of view. Why, there are the children!»

So indeed they were: waiting (for us, apparently) at a stile, which they could not have climbed over more than a few moments, as Lady Muriel and her cousin had passed it without seeing them. On catching sight of us, Bruno ran to meet us, and to exhibit to us, with much pride, the handle of a clasp-knife—the blade having been broken off—which he had picked up in the road.

«And what shall you use it for, Bruno?» I said.

«Don’t know,» Bruno carelessly replied: «must think.»

«A child’s first view of life,» the Earl remarked, with that sweet sad smile of his, «is that it is a period to be spent in accumulating portable property. That view gets modified as the years glide away.» And he held out his hand to Sylvie, who had placed herself by me, looking a little shy of him.

But the gentle old man was not one with whom any child, human or fairy, could be shy for long; and she had very soon deserted my hand for his—Bruno alone remaining faithful to his first friend. We overtook the other couple just as they reached the Station, and both Lady Muriel and Eric greeted the children as old friends—the latter with the words «So you got to Babylon by candlelight, after all?»

«Yes, and back again!» cried Bruno.

Lady Muriel looked from one to the other in blank astonishment.
 «What, you know them, Eric?» she exclaimed.
 «This mystery grows deeper every day!»

«Then we must be somewhere in the Third Act,» said Eric. «You don’t expect the mystery to be cleared up till the Fifth Act, do you?»

«But it’s such a long drama!» was the plaintive reply. «We must have got to the Fifth Act by this time!»

«Third Act, I assure you,» said the young soldier mercilessly. «Scene, a railway-platform. Lights down. Enter Prince (in disguise, of course) and faithful Attendant. This is the Prince—» (taking Bruno’s hand) «and here stands his humble Servant!» What is your Royal Highness next command.?» And he made a most courtier-like low bow to his puzzled little friend.

«Oo’re not a Servant!» Bruno scornfully exclaimed. «Oo’re a Gemplun!»

«Servant, I assure your Royal Highness!» Eric respectfully insisted. «Allow me to mention to your Royal Highness my various situations—past, present, and future.»

«What did oo begin wiz?» Bruno asked, beginning to enter into the jest.
 «Was oo a shoe-black?»

«Lower than that, your Royal Highness! Years ago, I offered myself as a Slave—as a ‘Confidential Slave,’ I think it’s called?» he asked, turning to Lady Muriel.

But Lady Muriel heard him not: something had gone wrong with her glove, which entirely engrossed her attention.

«Did oo get the place?» said Bruno.

«Sad to say, Your Royal Highness, I did not! So I had to take a situation as—as Waiter, which I have now held for some years haven’t I?» He again glanced at Lady Muriel.

«Sylvie dear, do help me to button this glove!» Lady Muriel whispered, hastily stooping down, and failing to hear the question.

«And what will oo be next?» said Bruno.

«My next place will, I hope, be that of Groom. And after that—»

«Don’t puzzle the child so!» Lady Muriel interrupted.
 «What nonsense you talk!»

«—after that,» Eric persisted, «I hope to obtain the situation of Housekeeper, which—Fourth Act!» he proclaimed, with a sudden change of tone. «Lights turned up. Red lights. Green lights. Distant rumble heard. Enter a passenger-train!»

And in another minute the train drew up alongside of the platform, and a stream of passengers began to flow out from the booking office and waiting-rooms.

«Did you ever make real life into a drama?» said the Earl. «Now just try. I’ve often amused myself that way. Consider this platform as our stage. Good entrances and exits on both sides, you see. Capital background scene: real engine moving up and down. All this bustle, and people passing to and fro, must have been most carefully rehearsed! How naturally they do it! With never a glance at the audience! And every grouping is quite fresh, you see. No repetition!»

It really was admirable, as soon as I began to enter into it from this point of view. Even a porter passing, with a barrow piled with luggage, seemed so realistic that one was tempted to applaud. He was followed by an angry mother, with hot red face, dragging along two screaming children, and calling, to some one behind, «John! Come on!» Enter John, very meek, very silent, and loaded with parcels. And he was followed, in his turn, by a frightened little nursemaid, carrying a fat baby, also screaming. All the children screamed.

«Capital byplay!» said the old man aside. «Did you notice the nursemaid’s look of terror? It was simply perfect!»

«You have struck quite a new vein,» I said. «To most of us Life and its pleasures seem like a mine that is nearly worked out.»

«Worked out!» exclaimed the Earl. «For any one with true dramatic instincts, it is only the Overture that is ended! The real treat has yet to begin. You go to a theatre, and pay your ten shillings for a stall, and what do you get for your money? Perhaps it’s a dialogue between a couple of farmers—unnatural in their overdone caricature of farmers’ dress—-more unnatural in their constrained attitudes and gestures—most unnatural in their attempts at ease and geniality in their talk. Go instead and take a seat in a third-class railway-carriage, and you’ll get the same dialogue done to the life! Front-seats—no orchestra to block the view—and nothing to pay!»

«Which reminds me,» said Eric. «There is nothing to pay on receiving a telegram! Shall we enquire for one?» And he and Lady Muriel strolled off in the direction of the Telegraph-Office.

«I wonder if Shakespeare had that thought in his mind,» I said, «when he wrote ‘All the world’s a stage’?»

The old man sighed. «And so it is, «he said, «look at it as you will. Life is indeed a drama; a drama with but few encores—and no bouquets!» he added dreamily. «We spend one half of it in regretting the things we did in the other half!»

«And the secret of enjoying it,» he continued, resuming his cheerful tone, «is intensity!»

«But not in the modern aesthetic sense, I presume? Like the young lady, in Punch, who begins a conversation with ‘Are you intense?'»

«By no means!» replied the Earl. «What I mean is intensity of thought—a concentrated attention. We lose half the pleasure we might have in Life, by not really attending. Take any instance you like: it doesn’t matter how trivial the pleasure may be—the principle is the same. Suppose A and B are reading the same second-rate circulating-library novel. A never troubles himself to master the relationships of the characters, on which perhaps all the interest of the story depends: he ‘skips’ over all the descriptions of scenery, and every passage that looks rather dull: he doesn’t half attend to the passages he does read: he goes on reading merely from want of resolution to find another occupation—for hours after he ought to have put the book aside: and reaches the ‘FINIS’ in a state of utter weariness and depression! B puts his whole soul into the thing—on the principle that ‘whatever is worth doing is worth doing well’: he masters the genealogies: he calls up pictures before his ‘mind’s eye’ as he reads about the scenery: best of all, he resolutely shuts the book at the end of some chapter, while his interest is yet at its keenest, and turns to other subjects; so that, when next he allows himself an hour at it, it is like a hungry man sitting down to dinner: and, when the book is finished, he returns to the work of his daily life like ‘a giant refreshed’!»

«But suppose the book were really rubbish—nothing to repay attention?»

«Well, suppose it,» said the Earl. «My theory meets that case, I assure you! A never finds out that it is rubbish, but maunders on to the end, trying to believe he’s enjoying himself. B quietly shuts the book, when he’s read a dozen pages, walks off to the Library, and changes it for a better! I have yet another theory for adding to the enjoyment of Life—that is, if I have not exhausted your patience? I’m afraid you find me a very garrulous old man.»

«No indeed!» I exclaimed earnestly. And indeed I felt as if one could not easily tire of the sweet sadness of that gentle voice.

«It is, that we should learn to take our pleasures quickly, and our pains slowly.»

«But why? I should have put it the other way, myself.»

«By taking artificial pain—which can be as trivial as you please—slowly, the result is that, when real pain comes, however severe, all you need do is to let it go at its ordinary pace, and it’s over in a moment!»

«Very true,» I said, «but how about the pleasure?»

«Why, by taking it quick, you can get so much more into life. It takes you three hours and a half to hear and enjoy an opera. Suppose I can take it in, and enjoy it, in half-an-hour. Why, I can enjoy seven operas, while you are listening; to one!»

«Always supposing you have an orchestra capable of playing them,» I said. «And that orchestra has yet to be found!»

The old man smiled. «I have heard an ‘air played,» he said, «and by no means a short one—played right through, variations and all, in three seconds!»

«When? And how?» I asked eagerly, with a half-notion that I was dreaming again.

«It was done by a little musical-box,» he quietly replied.
 «After it had been wound up, the regulator, or something, broke, and it ran down, as I said, in about three seconds. But it must have played all the notes, you know!»

«Did you enjoy it? I asked, with all the severity of a cross-examining barrister.

«No, I didn’t!» he candidly confessed. «But then, you know, I hadn’t been trained to that kind of music!»

«I should much like to try your plan,» I said, and, as Sylvie and Bruno happened to run up to us at the moment, I left them to keep the Earl company, and strolled along the platform, making each person and event play its part in an extempore drama for my especial benefit. «What, is the Earl tired of you already?» I said, as the children ran past me.

«No!» Sylvie replied with great emphasis. «He wants the evening-paper. So Bruno’s going to be a little news-boy!»

«Mind you charge a good price for it!» I called after them.

Returning up the platform, I came upon Sylvie alone.
 «Well, child,» I said, «where’s your little news-boy? Couldn’t he get you an evening-paper?»

«He went to get one at the book-stall at the other side,» said Sylvie; «and he’s coming across the line with it—oh, Bruno, you ought to cross by the bridge!» for the distant thud, thud, of the Express was already audible.

Suddenly a look of horror came over her face. «Oh, he’s fallen down on the rails!» she cried, and darted past me at a speed that quite defied the hasty effort I made to stop her.

But the wheezy old Station-Master happened to be close behind me: he wasn’t good for much, poor old man, but he was good for this; and, before I could turn round, he had the child clasped in his arms, saved from the certain death she was rushing to. So intent was I in watching this scene, that I hardly saw a flying figure in a light grey suit, who shot across from the back of the platform, and was on the line in another second. So far as one could take note of time in such a moment of horror, he had about ten clear seconds, before the Express would be upon him, in which to cross the rails and to pick up Bruno. Whether he did so or not it was quite impossible to guess: the next thing one knew was that the Express had passed, and that, whether for life or death, all was over. When the cloud of dust had cleared away, and the line was once more visible, we saw with thankful hearts that the child and his deliverer were safe.

«All right!» Eric called to us cheerfully, as he recrossed the line.
 «He’s more frightened than hurt!»

He lifted the little fellow up into Lady Muriel’s arms, and mounted the platform as gaily as if nothing had happened: but he was as pale as death, and leaned heavily on the arm I hastily offered him, fearing he was about to faint. «I’ll just—sit down a moment—» he said dreamily: «—where’s Sylvie?»

Sylvie ran to him, and flung her arms round his neck, sobbing as if her heart would break. «Don’t do that, my darling!» Eric murmured, with a strange look in his eyes. «Nothing to cry about now, you know. But you very nearly got yourself killed for nothing!»

«For Bruno!» the little maiden sobbed.
 «And he would have done it for me. Wouldn’t you, Bruno?»

«Course I would!» Bruno said, looking round with a bewildered air.

Lady Muriel kissed him in silence as she put him down out of her arms. Then she beckoned Sylvie to come and take his hand, and signed to the children to go back to where the Earl was seated. «Tell him,» she whispered with quivering lips, «tell him—all is well!» Then she turned to the hero of the day. «I thought it was death,» she said. «Thank God, you are safe! Did you see how near it was?»

«I saw there was just time, Eric said lightly.

«A soldier must learn to carry his life in his hand, you know. I’m all right now. Shall we go to the telegraph-office again? I daresay it’s come by this time.»

I went to join the Earl and the children, and we waited—almost in silence, for no one seemed inclined to talk, and Bruno was half-asleep on Sylvie’s lap—till the others joined us. No telegram had come.

«I’ll take a stroll with the children,» I said, feeling that we were a little de trop, «and I’ll look in, in the course of the evening.»

«We must go back into the wood, now,» Sylvie said, as soon as we were out of hearing.

«We ca’n’t stay this size any longer.»

«Then you will be quite tiny Fairies again, next time we meet?»

«Yes,» said Sylvie: «but we’ll be children again some day—if you’ll let us. Bruno’s very anxious to see Lady Muriel again.»

«She are welly nice,» said Bruno.

«I shall be very glad to take you to see her again,» I said.
 «Hadn’t I better give you back the Professor’s Watch? It’ll be too large for you to carry when you’re Fairies, you know.»

Bruno laughed merrily. I was glad to see he had quite recovered from the terrible scene he had gone through. «Oh no, it won’t!» he said. «When we go small, it’ll go small!»

«And then it’ll go straight to the Professor,» Sylvie added, «and you won’t be able to use it anymore: so you’d better use it all you can, now. We must go small when the sun sets. Good-bye!»

«Good-bye!» cried Bruno. But their voices sounded very far away, and, when I looked round, both children had disappeared.

«And it wants only two hours to sunset!» I said as I strolled on.
 «I must make the best of my time!»





Перевод Андрея Голова (2002):

Глава двадцать вторая

— Ну что ж, давайте вернемся к нашим баранам, — отозвалась леди Мюриэл. — Хотите еще чаю? Надеюсь, это звучит вполне здраво, не так ли?

— Боже мой, — подумал я. — Выходит, все это странное приключение заняло времени не больше, чем какая-нибудь запятая в словах леди Мюриэл! Та самая запятая, после которой почтенные грамматики советуют нам «сосчитать до одного» (у меня не было никаких сомнений, что добряк Профессор вернул для меня время назад, к той самой минутке, когда я задремал).

Но когда через несколько минут мы с Артуром откланялись и вышли, первое, что он мне сказал, была весьма странная реплика:

— Знаешь, мы пробыли у них всего каких-то минут двадцать, — заметил он, — и я только и делал, что слушал вас с леди Мюриэл. Но у меня — бог весть откуда — возникло странное чувство, словно я проговорил с ней битый час, а то и больше!

Так оно и было, подумал я: но только дело в том, что время вернулось назад, к самому началу tete-a-tete[16], и все, что произошло за этот промежуток, было предано забвению, а то и обратилось в ничто! Но я слишком дорожил своей репутацией психически нормального джентльмена, чтобы пускаться с ним в объяснения случившегося.

Всю обратную дорогу Артур отчего-то — я никак не мог понять причину этого — был необычно мрачен и молчалив. Это никак не связано с Эриком Линдоном, подумал я, поскольку смазливый кузен несколько дней тому назад отбыл в Лондон, увозя, по его словам, леди Мюриэл «в своем сердце»; и я был очень рад слышать Артура беседующим с леди, лишь изредка вставляя словечко или ремарку-другую. Я полагал, что сейчас он как раз должен буквально светиться от счастья и благодарить судьбу. «А может, он получил плохие вести?» — удивленно подумал я. И тут Артур, словно угадав мои мысли, вздохнул:

— Он возвращается сегодня последним поездом, — произнес он тоном человека, который не начинает разговор, а скорее продолжает его.

— Ты имеешь в виду — капитан Линдон?

— Именно. Капитан Линдон, — кивнул Артур. — Я сказал «он», потому что мы говорили о нем. Граф поведал мне, что он возвращается сегодня вечером, и завтра он рассчитывает узнать о том, получил ли Линдон патент на новый чин. Я думаю, чтобы сообщить об этом, капитану потребуется не больше дня. Он ведь понимает, как Граф беспокоится.

— Ему вполне бы могли прислать телеграмму, — заметил я. — Но это как-то не по-военному — укрываться от дурных новостей!

— Да нет, он добрый малый, — проговорил Артур, — и для меня лично было бы просто отличной новостью, если бы он получил свой патент, а заодно и приказ отправляться в поход! Я желаю ему счастья во всем — за одним-единственным исключением. Ну, спокойной ночи! (Мы подошли к дверям нашего домика.) Боюсь, сегодня я не смогу составить тебе компанию: мне хочется побыть одному.

Увы, назавтра мало что изменилось. Артур заявил, что Общество вполне обойдется и без него, и мне пришлось отправиться на послеобеденную прогулку в гордом одиночестве. Я зашагал по дороге к станции и на развилке, где с нею сходится дорога от Дворца, остановился, еще издали увидев своих друзей, по-видимому направлявшихся в ту же сторону.

— Позвольте присоединиться к вам, — проговорил Граф после того, как я обменялся приветствиями с ним, леди Мюриэл и капитаном Линдоном. — Этот неугомонный молодой джентльмен с минуты на минуту ждет телеграмму, вот мы и идем все вместе на станцию, чтобы получить ее.

— А разве здесь нет неугомонной молодой леди? — спросила леди Мюриэл.

— Это само собой разумеется, дочь моя, — проговорил отец. — Женщины — самые неугомонные создания!

— Ну, что касается умения находить в других лучшие стороны, — с пафосом заметила его дочь, — то здесь с отцом никто не может сравниться, верно, Эрик?

— Кузены не в счет, — отозвался Эрик.

Общая беседа как-то незаметно распалась на два диалога; молодая пара быстро шагала впереди, оживленно болтая, а пожилые джентльмены неспешно шли следом за ней.

— И когда же мы опять увидим ваших маленьких друзей? — спросил Граф. — Признаться, они — удивительно симпатичные дети.

— Буду счастлив привести их к вашей светлости, как только смогу, — отвечал я. — Но я, по правде сказать, и сам не знаю, когда опять увижусь с ними.

— Да я вас об этом и не спрашиваю, — произнес Граф. — Просто мне кажется не лишним заметить, что Мюриэл буквально места себе не находит! Мы знаем подавляющее большинство здешних жителей, и вот она безуспешно пытается разузнать, у кого они могли поселиться.

— В свое время я все расскажу ей; а пока что…

— О, благодарю вас. Пусть это послужит ей уроком. Я уже сказал ей, что это — прекрасная возможность испытать и проявить терпение. Но она вряд ли согласится со мной. Ба, о вот и дети!

Это и в самом деле были дети: они ждали кого-нибудь (скорее всего — нас), кто помог бы им подняться по ступенькам. Леди Мюриэл и ее кузен прошли мимо них, даже не заметив бедных малюток. Увидев нас, Бруно бросился нам навстречу, чтобы с нескрываемой гордостью продемонстрировать ручку от складного ножа (лезвие было сломано), которую он нашел где-то на дороге.

— На что она тебе, Бруно? — спросил я.

— Сам еще не знаю, — беззаботно отвечал малыш. — Надо подумать.

— Знаете, первые представления ребенка о жизни, — с неотразимо любезной улыбкой заметил Граф, — формируются в ту замечательную пору, когда он собирает всевозможные мелкие вещи. С годами эти представления постепенно меняются. — С этими словами он указал на Сильвию, которая вежливо раскланялась со мной, смущенно поглядывая на Графа.

Впрочем, почтенный джентльмен был далеко не из тех людей, перед кем может долго испытывать смущение любой ребенок, будь то дитя человеческое или фея; и Сильвия очень скоро была вознаграждена за смелость моим признательным рукопожатием. А Бруно вообще мигом сделался первым приятелем Графа. Мы окликнули молодую парочку, уже подходившую к станции, и леди Мюриэл с Эриком поздоровались с детьми как старые друзья, а последний с усмешкой спросил:

— Вы что же, опять идете в Вавилон со свечкой?

— Да, опять! — крикнул Бруно.

Леди Мюриэл, вне себя от удивления, изумленно переводила глаза то на малыша, то на кузена.

— Выходит, ты знаком с ними, Эрик? — воскликнула она. — О, эта тайна, или, лучше сказать, мистерия, с каждым днем становится все загадочней!

— Ну, мы пока что находимся где-нибудь в Третьем Действии, — заметил Эрик. — Кстати, ты не забыла, что развязка мистерии обычно наступает в Пятом?

— Нет, не может быть, чтобы драма оказалась такой длиннющей! — послышался игривый ответ леди. — Мы как раз и попали на Пятое Действие!

— Нет, уверяю тебя, это Третье Действие, — стоял на своем молодой воин. — Это сцена на железнодорожной платформе. Огни почти погашены. Входит Принц (переодетый, разумеется) со своим верным Спутником. Так вот, это и есть Принц (беря Бруно за руку), а это — его преданный Слуга. Что угодно приказать Вашему Королевскому Высочеству? — С этими словами он отвесил своему маленькому другу низкий придворный поклон, совсем озадачив малыша.

— Никакой вы не Слуга! — обиженно воскликнул Бруно. — Вы — Джентльмен!

— Слуга, Ваше Королевское Высочество, уверяю вас! — почтительно настаивал Эрик. — Позвольте напомнить Вашему Королевскому Высочеству разные эпизоды из прошлого, настоящего, да и будущего, в которых я участвовал…

— И с чего же вы начинали? — спросил Бруно, которому начинала нравиться эта игра. — Может, вы были чистильщиком сапог, а?

— О, мое положение было куда более низким, Ваше Королевское Высочество! Много лет назад я предлагал себя в роли Раба — «Доверенного Раба», так, кажется? — спросил он, повернувшись к леди Мюриэл.

Но та не слушала его: у нее что-то случилось с перчаткой, и все внимание леди было поглощено этой деталью туалета.

— И что же, вы получили место? — спросил Бруно.

— Грустно признаться, Ваше Королевское Высочество, но увы — нет! Тогда мне пришлось сменить роль и облечься в ливрею Лакея[17] которую я ношу уже много лет. Не так ли? — Он опять поглядел на леди Мюриэл.

— Сильвия, милая, помоги мне застегнуть пуговичку на перчатке! — прошептала леди Мюриэл, резко отвернувшись и не желая слушать никаких вопросов.

— И кем же вы надеетесь стать теперь? — с любопытством спросил Бруно.

— Следующей моей ролью, смею надеяться, будет место Конюха. А впоследствии…

— Ну, перестань морочить ребенку голову! — прервала его леди Мюриэл. — Боже, какую чепуху ты несешь!

— …впоследствии, — стоял на своем Эрик, — я надеюсь получить место Домоправителя. Итак — Четвертое Действие! — провозгласил он, внезапно меняя тон. — Все прожекторы включены! Красный свет. Затем — зеленый. Слышен приближающийся шум. Входит (точнее — подходит) пассажирский поезд!

Буквально спустя минуту к платформе и впрямь подошел поезд, и из зала ожидания и от касс к нему тотчас хлынул поток пассажиров.

— Так, значит, вы всегда склонны превращать реальную жизнь в сценическое действо? — спросил Граф. — Что ж, давайте продолжим. Мне часто приходила в голову одна мысль. Вообразите, что платформа — это сцена. По обеим ее сторонам, как видите, устроены входы и выходы. Право, это очень эффектный задний план: постоянно прибывающие и отправляющиеся поезда! Добавьте к этому шум, грохот, суету, пассажиров, снующих туда-сюда! Боже, как естественно они держатся! Даже не поглядят на зрителей. И любая сцена совершенно свободна, и все это — с листа, без единой репетиции!

Пьеса и впрямь получалась замечательная, и я тоже попробовал взглянуть на происходящее с этой точки зрения. Даже носильщик нагруженный всевозможным багажом, выглядел настолько естественно, что трудно было удержаться, чтобы не поаплодировать ему. За ним шагала сердитая мамаша с раскрасневшимся лицом; она тащила за собой двух упирающихся и плачущих малышей и поминутно звала кого-то, отставшего а толпе: «Джон! Пошли скорее!» Наконец появился Джон, тихий, молчаливый мужчина, навьюченный грудой всяких корзинок. За ним показалась маленькая перепуганная няня, держащая на руках толстого, отчаянно орущего мальчугана. Дети, что называется, орали во все горло.

— Какой роскошный эпизод, а! — заметил Граф. — Вы заметили на лице няни выражение настоящего ужаса? Право, это само совершенство!

— Вы показали мне реальность с совершенно неожиданной стороны, — проговорил я. — Ведь для большинства людей, да и для меня в том числе, жизнь и все ее удовольствия кажутся ужасно скучными.

— Скучными! — воскликнул Граф. — Да ведь для всякого, в ком есть хоть крупицы чувства прекрасного, жизнь — это прекрасная Увертюра, за которой сразу следует финал! Подлинное действие еще и не начиналось. Предположим, вы отправляетесь в театр, платите десять шиллингов за кресло и усаживаетесь. И что же вы получаете за такие деньги? Какой-нибудь разговор между двумя «крестьянами», которые ужасно переигрывают и кажутся в своих нарядах какой-то карикатурой на настоящих крестьян. При всей своей утрированной жестикуляции и манерах они невыносимо неестественны, если не сказать — фальшивы. Но вершина неестественности — это их попытки передать простоту и легкость настоящей народной речи. Лучше уж купите билет в вагон третьего класса — и вы получите почти тот же диалог, но — естественный, прямо из жизни! Да и место будет совсем рядом: ни тебе оркестрантов, заслоняющих актеров, ни дирижера. И все это — совершенно бесплатно!

— Благодарю, что напомнили, — заметил Эрик. — Кстати, и получатель телеграммы тоже ничего не платит! Пойдем воспользуемся этим, а? — И они с леди Мюриэл поспешили к телеграфному отделению.

— Как знать, а может, Шекспир имел в виду именно это, — вставил я, — когда писал: «Весь мир — театр»?

Граф только вздохнул.

— Что ж, вполне возможно, — отвечал он, — можно понимать и так. Жизнь и в самом деле — спектакль или, лучше сказать, драма; правда, в ней редко кричат «бис!», да и букеты почему-то не летят на сцену… — задумчиво добавил он. — Вторая ее половина уходит на сожаления и раскаяние в проступках, которые мы совершили в первой! А главный секрет наслаждения жизнью, — продолжал он, — заключается в его интенсивности!

— Но, надеюсь, не в современном эстетическом смысле? Не в том, какой имеет в виду молодая дама из «Панча», каждую беседу начинающая со слов: «А вы интенсивно переживаете?..»

— Ни в коем случае! — заявил Граф. — Я имел в виду интенсивность мысли, концентрацию внимания. Из-за того, что мы не умеем как следует сосредоточиться, мы лишаем себя половины удовольствий в жизни! Возьмите какой угодно предмет: не имеет значения, тривиально это удовольствие или нет — здесь важен сам принцип. Допустим, А и В читают одну и ту же повесть из библиотечки подержанных книжек. А не утруждает себя попытками разобраться во взаимоотношениях персонажей, в которых и заключается вся интрига повести; он не читая пролистывает всевозможные описания пейзажа и обстановки. Более того, он не слишком вникает даже в те пассажи, которые он все же удостаивает внимания. Он читает лишь для того, чтобы отдохнуть и переключиться, найти себе какое-нибудь занятие на несколько часов. Прочитав слово «Конец», он отшвыривает книгу в состоянии полной разбитости и подавленности! Зато В, напротив, всей душой отдается чтению, следуя принципу «если уж что-нибудь делать, то как следует»; он рисует генеалогические древа персонажей, воскрешает своим мысленным взором всевозможные картины и детали, не пропуская ни строчки описаний. Но самое поразительное, что он преспокойно закрывает книгу в конце какой-нибудь главы, даже если напряжение сюжета в этом месте достигло максимума, и занимается другими, более важными делами. Но когда дела позволяют ему выкроить часик-другой для чтения, он опять набрасывается на книгу, как голодный — на сытный обед. Дочитав до конца, он возвращается к своим будничным заботам, повторяя: «Отлично отдохнул!»

— Но предположим, книга оказалась заурядным чтивом, не заслуживающим внимания. Как быть тогда?

— Допустим, что так, — отвечал Граф. — Уверяю вас, моя теория дает объяснение и в таком случае! А попросту не заметит, что это чтиво, и пролистает ее всю до конца, пытаясь убедить себя, что он как-никак получает удовольствие от чтения. Зато В, прочтя дюжину страниц, закроет книгу и отправится в библиотеку, чтобы выбрать что-нибудь получше! О, у меня есть теория о том, как следует привносить удовольствия в жизнь — но я, право, не хочу испытывать ваше терпение. Признаться, я боюсь показаться вам этаким болтливым старичком.

— Ах, нет, что вы! — простодушно воскликнул я. Готов поручиться, что далеко не всякий смог бы разобрать в этих словах тщательно завуалированную досаду.

— Так вот, моя теория заключается в том, что мы должны уметь переживать радость быстро, а избавляться от страданий — как можно медленнее.

— Но почему? Я скорее поступил бы как раз наоборот.

— Научившись искусственно продлевать боль — пусть это даже кому-то покажется тривиальным, — мы добьемся того, что, когда возникнет настоящая, сильная боль, нам достаточно будет не торопить ее, и она мигом угаснет!

— Возможно, это и так, — заметил я. — А как же быть с удовольствиями?

— Видите ли, когда мы как бы торопим их, мы успеваем больше испытать в жизни. Чтобы прослушать оперу и сполна насладиться ею, вам потребуется часа три с половиной. Предположим, я смогу насладиться ею всего за полчаса. Выходит, я могу послушать целых семь опер, пока вы будете слушать одну!

— При условии, что вам удастся найти оркестр, способный исполнить их все так быстро, — возразил я. — А найти такой оркестр, мягко говоря, нелегко!

Граф мягко улыбнулся:

— Я уже слышал, как это звучит: без всяких сокращений, все как полагается, со всеми вариациями и прочим, и все это — всего за три секунды!

— Но когда? Как такое возможно? — воскликнул я, с удивлением сознавая, что опять чуть было не задремал.

— Это чудо совершила крохотная музыкальная шкатулка, — отвечал он. — Она почему-то испортилась, в ней сломался какой-то регулятор или что-то еще, и она исполнила мелодию всего за три секунды. Но она исполнила все до единой ноты, уверяю вас!

— И что же, это доставило вам удовольствие? — спросил я, с беспощадной прямотой бывалого адвоката задавая Графу встречный вопрос.

— Увы, нет! — честно признался он. — Впрочем, возможно, я тогда еще не привык к такого рода музыке!

— Мне ужасно не терпится проверить вашу теорию на практике, — отвечал я. И как только Сильвия и Бруно в очередной раз подбежали к нам, я предоставил им составить компанию Графу и быстрым шагом зашагал по платформе, каждый встречный и каждая сценка на которой играли свою собственную роль в моей импровизированной пьесе. — Ну что, Граф уже устал от вас? — заметил я, слыша, что дети бегут следом за мной.

— Вовсе нет! — возразила Сильвия. — Просто он попросил принести ему вечернюю газету. Вот Бруно и превратился в разносчика газет!

— Думаю, вы заломите за них хорошую цену! — крикнул я им вслед.

Вернувшись, я подошел к Сильвии, стоявшей в одиночестве на краю перрона.

— Ну, дитя мое, — проговорил я, — а где же твой маленький разносчик? Что же он не принес тебе вечерний номер, а?

— Он пошел к книжному ларьку на той стороне, — отвечала девочка, — а сейчас он как раз переходит через линию… Ах, Бруно, лучше бы ты перешел по мосту! — В этот момент послышались долгие гудки, и вдали показался экспресс. Внезапно ее лицо исказила гримаса ужаса. — Боже, он споткнулся и упал на рельсы! — воскликнула она и бросилась к нему с такой быстротой, что я попросту не успел удержать ее.

К счастью, поблизости оказался станционный смотритель — увы, почти старик. Он мало на что был годен, бедный старина, но на этот случай сил у него хватило; и не успел я оглянуться, как он уже крепко схватил девочку, чем спас ее от неминуемой смерти под колесами. Я был настолько поглощен этой сценой, что едва заметил странную летящую фигуру в светло-серебристом наряде, которая мигом пересекла платформу и спустя секунду оказалась на рельсах. Пока другие не могли опомниться от ужаса, у нежданного спасителя оставалось еще добрых десять секунд, за которые он мог успеть перемахнуть через линию и подхватить Бруно. Удалось ему это или нет, судить было трудно. В следующее мгновение мы увидели, что экспресс прошел по тому самому месту, где только что стояли Бруно и его спаситель. Никто не мог ответить, живы они или нет. Когда же облако пыли и пара над рельсами немного рассеялось, мы возблагодарили Бога, увидев, что малыш и его спаситель целы и невредимы.

— Все в порядке! — крикнул нам Эрик, перешагивая через рельсы. — Он не столько ушибся, сколько испугался!

С этими словами он поднял своего маленького приятеля и передал его с рук на руки леди Мюриэл, а сам как ни в чем не бывало вскочил на платформу. Впрочем, он был бледен как смерть и тяжело оперся о мою руку, боясь, что от волнения может не устоять на ногах.

— Я минутку посижу, — проговорил он, переводя дух. — А где Сильвия?

Сильвия бросилась к нему, обвила ручками за шею и горько-горько заплакала.

— Ну, не надо, не плачь, моя хорошая! — пробормотал Эрик. Глаза его как-то странно блеснули. — Не о чем тут плакать. Не стоит так рисковать собой из-за каких-то пустяков!

— Но ведь это же Бруно! — всхлипнула девочка. — Он тоже бросился бы ко мне на помощь, правда, Бруно?

— Конечно бросился бы! — отвечал мальчик, удивленно оглядываясь по сторонам.

Леди Мюриэл нежно поцеловала его и осторожно опустила на платформу. Затем она велела Сильвии крепко взять его за руку и отвести к Графу.

— Скажи отцу, — прошептала она дрожащими губами, — скажи ему, что все обошлось! — Затем она повернулась к главному герою дня. — А я уж подумала, что это смерть, — призналась она. — Слава богу, ты жив и здоров! А как это было близко!

— Я просто вовремя заметил, вот и все, — беззаботно отвечал Эрик. — Понимаешь, солдат должен быть всегда готов к встрече со смертью. Со мной все в порядке. Не сходить ли нам опять в телеграфное отделение? Думаю, телеграмма могла уже прийти.

Я направился к Графу и детям, и мы вчетвером молча — потому что разговаривать никому не хотелось, а Бруно даже задремал на плече у Сильвии — ждали возвращения леди и ее кузена. Наконец они вернулись. Увы, телеграммы все не было.

— Пойду-ка я прогуляюсь с детьми, — заметил я, почувствовав, что я здесь чуточку de trop. — Мы еще заглянем к вам ближе к вечеру.

— Знаете, нам пора возвращаться в лес, — сказала Сильвия, как только мы отошли подальше от платформы и нас никто не мог слышать. — Мы больше не можем оставаться такими.

— Значит, до нашей следующей встречи вы превратитесь в крошечных фей?

— Да, — отвечала Сильвия; — но мы обязательно станем обычными детьми, если… если вы позволите. Бруно не терпится опять повидаться с леди Мюриэл.

— Она уфасно милая тетя, — кивнул Бруно.

— Что ж. Буду очень рад вас видеть, — отозвался я. — Пожалуй, мне не стоит передавать с вами часы Профессору. Ведь когда вы превратитесь в крохотных фей, вам будет очень неудобно тащить их.

В ответ Бруно весело засмеялся. Я очень обрадовался, что малыш так быстро оправился после такой жуткой сцены.

— Да нет, ничего! — проговорил он. — Как только мы превратимся в фей, они тоже станут совсем крохотными!

— Тогда они опять попадут к Профессору, — добавила Сильвия, — и вы не сможете больше ими воспользоваться. Так что спешите закончить все дела, пока они еще у вас. Мы превратимся в фей на закате. Прощайте!

— Прощайте! — воскликнул Бруно. Но теперь их голоса звучали словно издалека, и, когда я оглянулся по сторонам, дети исчезли.

— До заката осталось всего два часа! — сказал я себе. — Надо как можно лучше использовать оставшееся время!


16 — Tete-a-tete (франц.) — беседа наедине.

17 — В оригинале непереводимая игра слов. По-английски Waiter означает и «лакей, прислуживающий за столом», и «ожидающий».




Перевод Андрея Москотельникова (2009):

Происшествие на станции

— Так давайте выпадем обратно, — сказала леди Мюриел. — Ещё чаю? Это, я надеюсь, звучит осмысленно?
«И всё моё необыкновенное приключение, — подумал я, — заняло место одной-единственной запятой в речи леди Мюриел! Той самой запятой, на которой учителя декламации требуют „отсчитать раз“!» (Профессор, видимо, был так любезен, что специально для меня вернул время назад, к той самой секунде, когда я приснул.
А кода несколько минут спустя мы покидали дом графа, Артур неожиданно высказал престранное замечание. А именно:
— Мы пробыли там не более двадцати минут; я только тем и был занят, что слушал вашу с леди Мюриел беседу, и тем не менее меня не покидает чувство, будто это я разговаривал с ней, и не меньше часа!
Так оно и было, мой друг, мне ли сомневаться! Просто, когда Часы были переведены назад, к началу вашего t?te-?-t?te [67], его целиком постигло забвение — он, можно сказать, обратился в ничто! Однако я слишком дорожил своей репутацией здравомыслящего члена общества, чтобы пускаться в разъяснения насчёт произошедшего.
По какой-то причине, недоступной в тот момент моему разумению, всю дорогу домой Артур был необыкновенно молчалив и подавлен. Это не было связано с Эриком Линдоном, решил я, поскольку тот уже несколько дней отсутствовал — уехал в Лондон; поэтому, имея леди Мюриел практически «всю для себя» — ведь мне так приятно было слышать их воркование, что и мысли не приходило встревать, — он бы должен был, теоретически говоря, особенно наслаждаться жизнью и лучится радостью. «Не услышал ли он какую-нибудь неприятную новость?» — спрашивал я себя. И, словно угадав мой мысленный вопрос, Артур заговорил.
— Он приезжает последним поездом. — Мой друг словно бы продолжал начатый ранее разговор.
— Ты имеешь в виду капитана Линдона?
— Да… капитана Линдона, — ответил Артур. — Я сказал «он», потому что мне показалось, что мы о нём говорим. Граф сказал мне, что он приезжает сегодня вечером, хотя я не понимаю — вопрос о назначении, которое он так надеется получить, решится только завтра. Странно, что он не захотел подождать всего один день, чтобы узнать результат, раз уж он так сильно заинтересован в нём, как утверждает граф.
— Ему могут послать телеграмму, когда решение будет вынесено, — предположил я, — но это и впрямь выглядит недостойно солдата — бежать из боязни неприятного известия!
— Он достойный человек, — возразил Артур, — но должен признать, что лично для меня приятным известием будет, что он получил своё назначение, да заодно и приказ выступать. И всяческих ему успехов — за одним исключением. Спокойной ночи! — (Мы подошли уже к дому.) — Сегодня вечером я неподходящая компания, побуду лучше один.
То же и на следующий день. С утра он объявил, что не годен для Общества, и пришлось мне в одиночестве совершать послеобеденную прогулку. Я избрал путь на станцию, и в том месте, где мою тропу пересекала дорога, ведущая в «Усадьбу», приостановился, разглядев в отдаленье моих друзей, направлявшихся, по-видимому, к той же цели.
— Нам, кажется, по пути? — сказал граф, после того как я обменялся приветствиями с ним, с леди Мюриел и с капитаном Линдоном. — Этот нетерпеливый молодой человек ждёт, не дождётся телеграммы, и мы идём за ней на станцию.
— В деле замешана также одна нетерпеливая молодая особа, — добавила леди Мюриел.
— Это подразумевается, дитя моё, — сказал её отец. — Женщины всегда нетерпеливы.
— Уж коль речь заходит о том, чтобы оценить по достоинству чьи-то личные качества, — с сарказмом заметила его дочь, — с отцами никто не сравниться, не так ли, Эрик?
— Только если не считать кузенов, — ответствовал Эрик, и после этого беседа сама собой распалась на два отдельных речитатива, причём молодёжь шествовала впереди, а двое пожилых мужчин не столь торопливым шагом тащились вслед.
— А когда же мы снова увидим ваших маленьких приятелей? — спросил меня граф. — Очаровательные детишки!
— Буду счастлив привести их при первой же возможности, — заверил я. — Только я и сам не знаю, когда они мне опять встретятся.
— Не хочу вас расспрашивать, — сказал граф, — но должен заметить, что леди Мюриел просто сгорает от любопытства. Мы знаем почти всех в округе, и она всё пытается угадать, у кого из наших соседей живут эти детишки.
— Когда-нибудь, возможно, я всё ей объясню, но пока что…
— Благодарю. Придётся ей это пережить. Я, со своей стороны, внушаю ей, что это великолепная возможность поупражняться в терпении. Только едва ли она способна смотреть на вещи под таким углом. Э-э, да вот и они!
Это и вправду были наши детишки, ожидающие (со всей несомненностью, нас) на переходном мостике, куда взошли, видимо, всего пару секунд назад — леди Мюриел и её кузен миновали его, не приметив их. Завидя наше приближение, Бруно бросился навстречу, желая скорее похвастаться рукояткой от складного ножика (лезвие было отломано), которую он подобрал на дороге.
— И какая же тебе от неё будет польза, а, Бруно? — спросил я.
— Ещё не знаю, — беззаботно ответил Бруно. — Надо подумать [68].
— Вот он, самый первый детский взгляд на жизнь, — заметил граф со знакомой улыбкой светлой грусти. — В этот период они больше заняты накоплением движимого имущества. Годы идут, и такой взгляд меняется. — И он протянул руку Сильвии, которая старалась держаться меня, немного перед ним робея.
Но приветливый пожилой джентльмен был не из тех, кого мог долго робеть какой бы то ни было ребёнок, будь он человечек или фея, и очень скоро Сильвия освободила мою ладонь, чтобы завладеть его рукой, — Бруно один остался верен своему первому другу. Мы нагнали молодую пару уже на станции, и оба они — леди Мюриел и Эрик — приветствовали детишек как своих давних приятелей, — последний даже промолвил: «Ну что, хватило вам одной свечки до Вавилона?»
— Да, и чуток осталось! — как ни в чём не бывало ответил Бруно.
Леди Мюриел в полнейшем изумлении глядела то на одного, то на другого.
— Как, Эрик, ты с ними знаком? — воскликнула она. — С каждым днём загадка становится всё таинственнее! Что за представление вы разыгрываете?
— Сейчас мы находимся где-то в середине Третьего акта, — подхватил Эрик. — Ты же не ждёшь, что загадка разрешится до наступления Пятого акта, не так ли?
— Слишком длинная пьеса, — последовал заунывный ответ. — Немедленно подавайте нам Пятый акт!
— Третий, Третий, говорю тебе, — безжалостно ответил молодой военный. — Сцена представляет собой железнодорожную платформу. Гаснет свет. Входит Принц (переодетый, разумеется) и его верный Слуга. Вот он, наш Принц, — Эрик взял Бруно за руку, — а здесь его покорный Слуга! Каково будет следующее приказание Вашего Королевского Высочества? — и он отвесил поклон на придворный манер своему сбитому с толку маленькому приятелю.
— Вы не Слуга! — возмутился Бруно. — Вы Дже… льмен!
— Слуга, Слуга, уверяю Ваше Королевское Высочество! — почтительно настаивал Эрик. — В подтверждение позвольте сослаться на мои разнообразные должности — в прошлом, настоящем и будущем.
— С чего начнём? — спросил Бруно, входя в роль. — Вы были чистильщиком сапог?
— И ещё ниже, Ваше Королевское Высочество! Несколько лет назад я даже предлагал себя в качестве Раба — «Доверенного Раба», так это, кажется, называется? — спросил он, обратившись к леди Мюриел.
Но леди Мюриел не слушала его — у неё что-то приключилось с перчаткой, и теперь она была полностью занята ею.
— И вы получили место? — спросил Бруно.
— Стыдно сказать, Ваше Королевское Высочество, — нет, не получил! Поэтому я заделался… заделался Просителем, который уходит ни с чем, — это называется Ухажёр. Являюсь таковым по сю пору — не правда ли? — И он снова бросил взгляд на леди Мюриел.
— Да помоги же мне, Сильвия, застегнуть эту перчатку! — леди Мюриел нетерпеливо склонилась к девочке и оставила вопрос без внимания.
— А дальше? — спросил Бруно.
— А дальше я надеюсь допроситься до Жениха. А уж после этого…
— Не дури ты голову ребёнку! — не выдержала леди Мюриел. — Хватит вздор нести!
— …После этого, — преспокойно продолжал Эрик, — я уж рассчитываю занять место Домоправителя, и вот тут… Четвёртый акт! — провозгласил он, внезапно изменяя голос. — Свет ярче! Красные огни! Зелёные! В отдаленье слышен грохот.
И в следующую минуту поезд подкатил к платформе, на которую тот час же из билетной кассы и зала ожидания выплеснулся поток пассажиров.
— А пробовали вы когда-нибудь превратить свою жизнь, ну вот эту, реальную, — в драматическое представление? — спросил граф. — Так давайте попробуем. Лично я всегда находил в этом развлечение. Вот платформа: пусть она будет нашей сценой. По обеим сторонам её, как видите, устроены вполне приличные входы и выходы для актёров. На заднем плане — настоящий паровоз, катающийся взад-вперёд. Всё в движении, и люди, прохаживающиеся по платформе, основательно отрепетировали свои роли! Только посмотрите, как у них натурально выходит! Ни единого взгляда в сторону зрителей. И группируются всякий раз по-новому, не повторяясь!
И впрямь, выходило забавно, стоило только посмотреть на «сцену» с подобной точки зрения. Носильщик, и тот подвернулся, прокатив тележку с чьим-то багажом, и настолько реалистично выглядел, что поневоле тянуло зааплодировать. За ним двигалась разъярённая мамаша с жарким красным лицом, тащившая за собой двух орущих детишек и непрестанно зовущая кого-то, кто, по-видимому, должен был идти следом: «Джон! За мной!» Вошёл и Джон, очень смирный, очень тихий, весь обвешанный пакетами и свёртками. А за ним, в свою очередь, маленькая испуганная гувернантка, несущая толстого карапуза, который тоже не желал умолкать. Все дети голосили.
— Мимическая интерлюдия — на загляденье! — произнёс сбоку от меня пожилой граф. — Замечаете это выражение ужаса на лице гувернантки? Оно безупречно!
— Вы напали на совершенно новую жилу, — сказал я. — Большинству из нас Жизнь с её радостями предстаёт этаким рудником, который близок к истощению.
— К истощению! — воскликнул граф. — Да для любого, у кого есть хоть малейшие драматические наклонности, то, что мы видели минуту назад, — всего лишь Увертюра. Вот-вот начнётся настоящее действо. А вы идёте в театр, платите ваши десять шиллингов за кресло в партере и что получаете за свои деньги? Какой-нибудь диалог между парой фермеров, карикатурно обряжённых в фермерское платье, принимающих не менее карикатурные, неестественные позы, и уж просто абсурдных в своих потугах держаться свободно и непринуждённо вести беседу. Сходите-ка вместо этого на станцию да садитесь в третий класс, и вы услышите тот же самый диалог в натуре! Сидите в первом ряду, никакой оркестр не загораживает вида, и платить не нужно [69]!
— Вы мне напомнили, — сказал Эрик. — При получении телеграммы платить не нужно. Ну что, справимся в почтовом отделении? — И он, взяв леди Мюриел под руку, зашагал в направлении телеграфного пункта.
— Наверняка Шекспир держал в голове ту же мысль, — сказал я, — когда писал: «Весь мир — театр» [70].
Пожилой граф вздохнул.
— Так оно и есть, как ни взгляни. Жизнь прямая драма — драма, в которой всего пару раз вам прокричат «бис», а уж букетов и не ждите! — в глубокой задумчивости добавил он. — И вторую половину жизни мы проводим в сожалениях о том, чего натворили в первую половину!
— А весь секрет получения удовольствия, — продолжил он прежним бодрым тоном, — заключается в напряжённости чувства!
— Только не в современном эстетическом смысле, я полагаю? Помните ту девицу из «Панча», что неизменно начинает разговор словами: «Скажите, вы чувственны?» [71]
— Ни в коем случае! — подхватил граф. — Единственное, что я имел в виду, так это напряжение мысли — концентрированного внимания. Мы упускаем добрую половину того удовольствия, которое могли бы получить от жизни, фактически по невнимательности. Возьмите любой пример: не имеет значения, насколько тривиальным может оказаться данное удовольствие, — принцип везде одинаков. Положим, X и Y читают один и тот же второсортный роман, взятый в библиотеке. X совершенно не даёт себе труда вникнуть в отношения характеров, от которых, возможно, и зависит интерес рассказа; он перескакивает через все описания обстановки или пейзажа и бегло пролистывает места, которые кажутся ему скучными, а тем пассажам, которые всё-таки прочитывает, едва ли уделяет достаточно внимания. Он продолжает читать просто от неспособности найти иное занятие — несколько часов подряд, пока не вынужден отложить, наконец, книгу: он достиг «финиша» в состоянии изнеможения и подавленности! Y вкладывает в чтение всю свою душу, исходя из того принципа, что «раз уж стоит что-то делать, то стоит это делать хорошо»: он вдумывается в заглавие, «мысленным взором» [72] оглядывает место действия, коли уж автор затеял его описание; и, что лучше всего, он решительно захлопывает книгу в конце главы, даже находясь на пике интереса, и обращается к другим делам. А когда в следующий раз он выкроит для чтения часок-другой, то примется за книгу словно голодный, садящийся за стол, и когда чтение закончено, он возвращается к дневным трудам «как бы подкрепившийся исполин» [73]!
— Но что если написанное в той книге — чепуха, и не заслуживает ни малейшего внимания?
— Допустим, что так, — ответил граф. — И в этом случае моя теория срабатывает, уверяю вас! Читатель X ведь ни за что не обнаружит, что это чепуха, но дотащится до самого конца и постарается уверить себя, что получил удовольствие. Y спокойно захлопнет книгу, прочитав дюжину страниц, пойдёт в библиотеку и возьмёт себе лучшую! У меня есть ещё одна теория в дополнение к теории о радостях Жизни… Я не утомил вас своими рассуждениями? Боюсь, вы сочтёте меня просто говорливым стариканом.
— Вовсе нет! — поспешил ответить я. Да и кого, в самом деле, могла бы утомить светлая печаль, звучащая в этом спокойном голосе?
— Моя теория заключается в том, что нам следовал бы научиться переживать радости быстро, а страдания медленно.
— А зачем? Сам-то я поступаю как раз наоборот.
— А вы научитесь переживать медленно искусственное страдание — ведь оно может быть самым ничтожным, по вашему вкусу, — и тогда, стоит подступить настоящему страданию, сколь угодно жестокому, всё, что от вас потребуется, так это не торопить своих чувств — и от него следа не останется!
— Весьма похоже на правду, — сказал я. — Как насчёт удовольствий?
— Переживая удовольствия быстро, можно вкусить их в жизни гораздо больше. Оперой вы наслаждаетесь три с половиной часа. Допустим, что вместо этого я прослушаю её за полчаса. Тогда я смогу получить удовольствие от семи опер, пока вы слушаете только одну!
— Но это лишь при условии, что у вас есть оркестр, способный так для вас сыграть, — возразил я. — Такой оркестр ещё сыскать надо!
Пожилой граф улыбнулся.
— Мне уже довелось слышать, как была сыграна музыкальная пьеса, и отнюдь не короткая, сыграна от начала до конца со всеми переходами и вариациями — в три секунды!
— Когда? И как? — вырвалось у меня. Мне вновь почудилось, будто я начинаю грезить.
— Была у меня музыкальная шкатулка, — преспокойно ответил граф. — Когда её завели, регулятор, или что там у неё, сломался, и вся пьеса пронеслась, как я сказал, за три секунды. При этом были сыграны все ноты до единой!
— Но доставило ли это вам удовольствие? — продолжал я расспрашивать со всей настойчивостью следователя, ведущего перекрёстный допрос.
— Нет, не доставило, — искренне признался граф. — Но ведь, сами посудите, я же не приучен к такого рода музыке!
— Мне бы очень хотелось опробовать ваш метод, [74] — сказал я, а так как именно в этот момент Сильвия с Бруно подбежали к нам, то я оставил их в компании с графом и зашагал по платформе, упиваясь тем, что каждое положение этой неписанной пьесы сейчас разыгрывается ради меня одного.
— Как, разве граф уже устал от вас? — спросил я, когда детишки меня нагнали.
— Нет! — выпалила Сильвия. — Он хочет купить вечернюю газету. Поэтому Бруно собирается сыграть роль мальчишки-разносчика!
— Запросите же хорошую цену! — крикнул я им вслед.
Пройдя несколько шагов, я вновь наткнулся на Сильвию.
— Ну как, дитя моё, где же твой мальчишка-разносчик? Не смог раздобыть вечерней газеты?
— Он побежал через пути к газетному ларьку, — ответила Сильвия, — и вон уже бежит с газетой назад — ой, Бруно, тебе следовало пойти на мостик! — Ведь уже раздавалось «чух-чух» приближающегося экспресса. Внезапно выражение ужаса появилось на лице девочки. — Ой, он упал на рельсы! — крикнула она и ринулась вперёд с такой скоростью, что у моей попытки задержать её не оставалось шанса.
Но тут рядом появился страдающий одышкой пожилой Станционный Смотритель; не на многое он был способен, бедняга, но тут оказался на высоте, и покуда я ещё только оборачивался к Сильвии, он всей лапищей схватил девочку за платьице, чем и спас её от неминуемой гибели, навстречу которой та устремилась. Моё внимание настолько было поглощено этим событием, что я едва заметил метнувшийся силуэт в лёгком сером костюме, который оторвался от заднего края платформы и в следующий момент уже оказался на путях. Если только можно в такую ужасную минуту уследить за бегом времени, то в распоряжении бросившегося, пока экспресс не налетел на него, оставалось полных десять секунд, чтобы пересечь пути и подхватить Бруно. Удалось ему это или нет, совершенно невозможно было угадать — экспресс уже пронёсся мимо, и всё было кончено, жизнью или смертью. Когда рассеялось облако пыли, вновь открыв взгляду железнодорожные пути, мы с замиранием сердца увидели, что ребёнок и его спаситель невредимы.
— Полный порядок! — весело бросил нам Эрик, пробираясь к платформе. — Он больше напуган, чем поврежден.
Эрик поднял малыша к протянутым рукам леди Мюриел, и бодро, будто ничего не случилось, взобрался на платформу; однако он был словно смерть бледен и тяжело опёрся на руку, которую я ему поспешно предложил, опасаясь, что он не устоит на ногах.
— Я просто… присяду на минутку… — машинально проговорил он. — А Сильвия где?
Сильвия подбежала к нему и обхватила руками за шею, рыдая в голос.
— Ну-ну, не надо, — пробормотал Эрик с непривычным выражением глаз. — Ничего не произошло такого, что нужно оплакивать. Ты сама чуть не погибла ни за что.
— За Бруно! — всхлипнула девчушка. — И он бы сделал то же для меня. Правда, Бруно?
— Конечно, сделал бы! — откликнулся Бруно, ошеломленно оглядываясь.
Леди Мюриел молча поцеловала его и опустила на землю. Затем велела Сильвии подойти, взяла её за руку и сделала детям знак возвращаться туда, где сидел граф.
— Скажем ему, — дрожащими губами прошептала она, — скажем ему, что всё хорошо! — Тут она обернулась к герою дня. — Я подумала: вот она, смерть. Благодаренье Богу, ты не пострадал! Понимаешь ли ты, как был к этому близок?
— Я понимал, что нельзя было терять времени, — просто ответил Эрик. — Солдат всегда обязан держать свою жизнь в кулаке. Да успокойся: я цел и невредим. Не сходить ли снова на телеграф? Полагаю, самое время.
А я присоединился к графу и детям, и мы принялись ждать — почти в полной тишине, поскольку никто из нас не был расположен разговаривать, а Бруно дремал на коленях у Сильвии, — пока наши друзья не вернулись. Телеграммы не было.
— Я, пожалуй, провожу детей до дому, — сказал я, чувствуя, что мы стали лишними, — а позже вечерком загляну к вам.
— Теперь нам нужно вернуться в лес, — сказала Сильвия, когда мы порядком отошли. — Больше мы не сможем оставаться такого роста.
— Значит, когда мы с вами увидимся в следующий раз, вы опять будете просто маленькими феями?
— Да, — ответила Сильвия, — но когда-нибудь мы снова сделаемся детьми, если вы не против. Бруно не терпится вновь встретиться с леди Мюриел.
— Она хорошая, — подтвердил Бруно.
— Буду рад снова отвести вас к ним, — заверил я. — Мне, наверно, не стоит отдавать вам Часы Профессора? Ведь когда вы снова станете Эльфом и Феей, они окажутся для вас слишком тяжелы.
Бруно весело рассмеялся. Мне радостно было видеть, что он почти пришёл в себя после пережитой ужасной минуты.
— Нет, нам не будет тяжело! — воскликнул он. — Когда мы станем маленькими, они тоже уменьшатся!
— И, кроме того, они сразу же сами собой вернутся к Профессору, — добавила Сильвия, — и вы больше не сможете ими пользоваться, так что торопитесь! Мы все уменьшимся, как только солнце зайдёт. До свидания!
— До свидания! — крикнул Бруно. Но их голоса прозвучали уже словно издалека, и пока я оглядывался вокруг, малыши исчезли.
— Так, до захода солнца осталось всего два часа, — сказал я, ускоряя шаг. — Используем это время с толком.



67 — разговора с глазу на глаз (франц.).

68 — Джон Падни рассказывает в своей книге, что когда в 1950 г. перестраивали пасторский дом в Крофте (в этом доме, куда семья пастора Доджсона переехала из графства Чешир в 1843 г., Чарльз Лутвидж жил — с перерывом на время учёбы в школе в Регби — до 1851 г., когда навсегда осел в Оксфорде), то «под половицами бывшей детской на втором этаже был обнаружен тайник. Из более чем столетнего заточения на белый свет извлекли перочинный нож, роговой гребень, осколки фарфора, а главное — левый детский башмак, напёрсток и маленькую детскую перчатку, нимало не пострадавшую от долгого невостребования… Задолго до того, как тайник был открыт, некоторые из его сокровищ уже сверкнули в поэзии Кэрролла. У Белого Кролика, разумеется, было „несколько пар крошечных перчаток“. Под общие рукоплескания Додо дарит Алисе её собственный наперсток со словами: „Мы просим тебя принять в награду этот изящный напёрсток!“… В песне Белого рыцаря есть и ботинок с левой ноги». (Падни Дж. Указ. соч., стр. 43.) А что тут главное для нас, так это «перочинный нож» (интересно, он был целый или тоже обломанный?), «сверкнувший» в этой главе.

69 — И эта, новая, впервые высказанная здесь в такой форме идея, как очень скоро оказалось, вела к значительным последствиям. Таковых оказалось три; два касались искусства театра. «Требуют, чтобы были герой, героиня, сценические эффекты. Но ведь в жизни люди не каждую минуту стреляются, вешаются, объясняются в любви. И не каждую минуту говорят умные вещи. Они больше едят, пьют, волочатся, говорят глупости. И вот надо, чтобы это было видно на сцене. Надо создать такую пьесу, где бы люди приходили, уходили, обедали, разговаривали о погоде, играли в винт… но не потому, что так нужно автору, а потому, что так происходит в действительной жизни <…> не надо подгонять ни под какие рамки. Надо, чтобы жизнь была такая, какая она есть, и люди такие, какие они есть, а не ходульные». Читатель видит, что, намереваясь об этом вкратце рассказать, мы сразу же прибегли к цитированию. Да, — к счастью, об этом всё сказано; наш источник — Полное собрание сочинений А. П. Чехова, сдвоенный том 12-13; взятые из него, приведённые здесь слова были высказаны Чеховым Д. М. Городецкому. Итак, первое и основное следствие понимания явной вторичности театрального искусства конца столетия по отношению к жизни реализовалось в России, на столь полюбившейся Кэрроллу русской сцене (а он особо выделял частную, провинциальную сцену), созданием «эффекта максимального приближения к реальности, сцены — к партеру; сценическая условность разрушалась». Эффект удался совершенно, и вот характернейший рассказ очевидца (здесь, как и далее, цитата по указанному изданию): «Я убаюкан созерцанием, исчезла рампа <…> нет этого округлённого рта, зычной речи и маршировки <…> всё развивается непритязательно, как в жизни». Что же произошло? С начала девяностых годов в столицах также разрешено было открывать частные театры, и в декабре 1898 года вновь созданный Художественный театр поставил «Чайку». Однако Чехов, театральный мир, критики и публика начали к этому свой путь ещё десятилетием раньше, примерно с конца 1888 года, с создания «Иванова». Правда, «дикости и несообразности» этой первой пьесы «били в глаза», хотя успех на премьере в конце января следующего года был «громадный, шумный, блестящий». Но и замечания: «несценичность», необычность драматургической формы и словно бы отсутствие художественной выделки.
«С самого начала действия зритель чувствует себя в недоумении. Он ещё не привык ко всему тому, что творится на сцене. Это всё так ново, так необычно», — писала в феврале газета «Неделя». «Мы привыкли видеть в пьесе непременно какую-то интригу, ряд хитросплетений <…> но не привыкли к изображению на сцене нашей серенькой жизни, без прикрас, исключительных явлений и всяких интриг, — настолько не привыкли, что видим в жизненных, без всякого подъёма, типах, живущих на подмостках театра настоящею общественною жизнию, — нечто неинтересное, непонятное, скучное», — писал И. Н. Ге в «Одесском листке»; курсив автора. И тут же снова критика — о несовершенстве драматической формы пьесы, её несценичности и т. п.; от чего весь последующий успех пьесы в России, по слову Немировича-Данченко, был ещё неровным. Далее появился «Леший» (то была первая редакция «Дяди Вани»), декабрь 1889 года, и — пятилетний перерыв в деятельности Чехова как драматурга.
Но пьесы Чехова не были лишены и драматических коллизий, критики корили его напрасно. Проницательные зрители поняли, что в чеховских пьесах «драматические коллизии естественно должны были уйти из сферы внешних общений героев в сферу их духовной жизни, а интрига с острыми событиями уступала месту внутреннему, психологически насыщенному действию». «Чайка», поставленная сначала в Императорском Александринском театре (17 октября 1896 года), потерпела провал; в решении Театрально-художественного комитета от 14 сентября того же года пояснялось, что в «Чайке» сцены «как бы кинуты на бумагу случайно, без строгой связи с целым, без драматической последовательности». «И чего только нет в этой дикой „Чайке“, — писал «Петербургский листок». — <…> Нельзя же о всяком вздоре подробно говорить с нашими читателями!» И всё-таки сразу зазвучали и иные голоса. Суворин, одобрительно: «Нет разделения действующих лиц на известные разряды, начиная с ing?nue и кончая благородными отцами»; действие развивается «просто <…> как и в жизни у нас, без эффектов, без кричащих монологов, без особенной борьбы». Либо А. Ф. Кони: «Это сама жизнь на сцене, с её трагическими союзами, красноречивым бездумьем и молчаливыми страданиями, — жизнь обыденная, всем доступная и почти никем не понимаемая в её внутренней жестокой иронии, — жизнь, до того доступная и близкая нам, что подчас забываешь, что сидишь в театре, и способен сам принять участие в происходящей перед тобой беседе». Но эта же «особенность чеховской манеры, которая позже расценивалась как одна из основных и новаторских — расчёт на активность, „сотворчество“ читателя; эта особенность рассматривалась как „чрезмерное требование работы фантазии не только от читателя, но и от слушателя“» (комментарий Академического Чехова цитирует «Московские ведомости»).
Новое понимание драматического искусства состоялось, лишь когда произошло соединение искусства Чехова-драматурга с театральным коллективом созданного Немировичем-Данченко Художественного театра и завершением развития русского театрального искусства в так называемой «системе Станиславского». Две свои следующие после «Дяди Вани» пьесы, «Три сестры» и «Вишнёвый сад», Чехов написал уже прямо по просьбе руководителей Художественного театра. В разговорах Чехов подчёркивал свою сознательную установку на предельное упрощение интриги: в его последней пьесе уже не прозвучало «ни одного выстрела». Зато — «бросалась в глаза прежде всего невиданная до сих пор на сцене простота и жизненность драматургических сюжетов, отсутствие в них театральной фальши». «Как это непохоже на всё, что мы привыкли видеть на сцене!» — откликнулась публика на премьеру «Чайки». О «Дяде Ване» писали: «Все улицы переполнены этими простыми людьми, и частицу такого существования носит в себе каждый…» Вместе с тем, отметим ещё раз, реализм не был самоцелью как таковой. «Дядя Ваня» и «Чайка» быстро были поняты как «новый род драматического искусства, в котором реализм возвышается до одухотворённого и глубоко продуманного символа» (комментарий цитирует современника). Интересно, что иной раз Чехов даже негодовал по поводу преобладания «бытовых» элементов в постановке над остальными — условно-символическим, поэтическим и проч. Немирович-Данченко вспоминал слова писателя: «В следующей пьесе я сделаю ремарку: действие происходит в стране, где нет ни комаров, ни сверчков, ни других насекомых, мешающих людям разговаривать».
Второе следствие было вначале только литературным, и лишь долгое время спустя появились отдельные попытки создания некоторого рода шоу. Распространяться о таких попытках незачем; читатель поймёт в чём дело, если мы кратко расскажем об одном только этом литературном начале — книжице «Хроники Бустоса Домека» совместного авторства Борхеса и Биоя Касареса. Она содержит рассказ «Универсальный театр», в котором однажды сто единомышленников вразнобой проходятся по улицам Лозанны, занимаясь по пути незначащими делами или ничем не занимаясь и внушая себе, что тем самым играют пьесу нового вида, которая должна нанести «смертельный удар театру реквизита и монологов». Граф, быть может, назвал бы подобную нарочитость излишней.
Но высказанная здесь Кэрроллом идея вела и к третьему последствию, — правда, минуя череду подготовительных мероприятий. Нужно вспомнить, что, по крайней мере на континенте, публику в конце девятнадцатого века приглашали в своего рода «театр будущего», такой театр, где вместо декораций присутствовал настоящий городской или иной ландшафт, а в представлении были задействованы живые существа и механизмы, невозможные на обычной сцене. Темы соответствовали. Вновь прибегнем к цитатам из Академического Чехова и попросим у читателя прощения за длинное цитирование. В т. 4 писем, мы встречаем отрывок из статьи Суворина в номере газеты «Новое время» от 24 мая 1891 г. Со слов того же Чехова, побывавшего несколько ранее в Париже, Суворин рассказывает о парижском Ипподроме: «Театр на 10—15 000 зрителей <…> с громадной сценой, на которой можно было бы давать и обыкновенные представления цирка, с его лошадьми, наездницами, фокусниками, гимнастами, и феерии, исторические, этнографические (быт народов, обычаи, предрассудки и проч.) пьесы во всей реальной обстановке и картинности сюжетов. В обыкновенном театре, как бы он ни был велик, невозможно изобразить жизнь во всей её полноте и разнообразии; улица современного города или площадь на сцене будет ложью, ибо на ней не будет ни экипажей, запряжённых лошадьми, ни конок и проч. Невозможно представить и дома с его жильцами, парохода, железной дороги и проч. Невозможно даже вполне изобразить иное драматическое положение, если момент его сложен. Возьмите сцену в корчме в „Борисе Годунове“ <…> Я набрасываю это в общих чертах, но мне думается, что будущий театр — театр демократический, удовлетворяющий спросу массы населения, будет, конечно, чем-нибудь подобным. Форма римского Колизея, созданная гениальными зодчими, будет когда-нибудь осуществлена снова, с теми изменениями и усовершенствованиями, которые найдёт новая техника и потребуют климатические условия разных стран. Применение железа и стекла найдёт тут полное своё выражение. Такой театр создаст свою драму, свою комедию, свою оперу или, вернее, он соединит на своей сцене все элементы драматического искусства, начиная с мимики, и приблизит драму к роману, как к такой художественной форме, которая наиболее свободна от всяких условных пут». Чехов, правда, спохватился и стал уверять Суворина, что в Москве этой статьи не поймут: «деревянная Ермолова» играть с лошадями не сможет! Это вновь нелестно характеризует русскую императорскую сцену; мы же отметим: подобный театр, по мнению Суворина, оказывался пригоден не только к художественным постановкам, но и, в некотором роде, к «документалистике».
Как бы то ни было, а театр вроде парижского Ипподрома состоялся лишь как краткий эпизод в истории зрелищного искусства. Чаемая героями Кэрролла фиксация жизни таковой «как она есть» произошла уже не на подобного рода арене. Вскоре в мир пришёл кинематограф, и начал он именно с «фиксации» прибытия поезда на железнодорожную станцию!
Связь кэрролловского письма первоначально с фотографической фиксацией реальности, а под конец и с нарождающейся кинематографической, недавно была отмечена западными кэрролловедами. Специальную статью в «Неовикторианских штудиях» этому вопросу посвятила Кара М. Мэннинг из университета Южного Миссисипи (Neo-victorian Studies 4:2, 2011. PP. 154—179), развивая суждения Брайана Уинстона из книги «Техника виденья: фото, кино и телепередачи» 1996 года. Готовность викторианского общества вслед за фотографией увлечься кинематографом, пишет Кара Мэннинг, произрастала «из трёх взаимосвязанных особенностей, каждая из которых проявляла себя на протяжении всей истории британцев: эстетической тяги к реализму, перформативной ориентации на повествовательную манеру и быстрому росту массовой аудитории. В продолжение девятнадцатого столетия эти три национальные особенности сплелись воедино на зримых пространствах театра и мюзик-холла, где зрителей неуклонно подготавливали для кинематографа и настраивали желать его прихода». Далее Кара Мэннинг напоминает, что сценические представления в конце века помимо традиционного театрального действа основывались и на технических новинках, таких как проекционный фонарь, панорама и диорама. «Сцена была подготовлена (т. е. почти в прямом смысле слова оборудована) для трансформации различных и многочисленных прототипов киноаппарата в устройство, способное „согласно изобретению“ создавать и проектировать движущиеся изображения. Братья Люмьер не были единственными, кто откликнулся на требование общества предоставить методику получения движущегося изображения; создавать соответствующие устройства пытались и другие изобретатели». Премьера «синематографа» братьев Люмьер состоялась 28 декабря 1895 года — за два года до смерти Кэрролла.
Работа Кары Мэннинг посвящена доказательству того, что приход эры кинематографического видения подготавливался и литературными средствами, в частности — кэрролловским письмом. Встав на точку зрения исследовательницы, мы дополним её наблюдения нашими собственными. Фотографией Льюис Кэрролл начал заниматься с 1856 года; примерно тогда же её технология надолго установилась, и соотечественники Доджсона приобрели, по слову исследовательницы, неизменное на протяжении девятнадцатого века «восхищение способностью фотокамеры остановить жизнь, схватить моментальный снимок реальности и сделать его неподвижным для последующего сохранения, изучения и разглядывания». И вот, создавая менее чем через десятилетие «Алису в Стране чудес», Кэрролл вставляет в неё парадоксальный эпизод. Пожалуй, в мировой литературе нет более фотографического фрагмента, чем сцена Безумного чаепития: действие происходит в остановленном времени — словно бы внутри фотографической карточки! «Зазеркалье», написанное ещё семь лет спустя, благодаря некоторым своим эпизодам знаменует, на взгляд Кары Мэннинг, переход от «фотографической повествовательной манеры» к «кинематографической», — а мы укажем и на предчувствие мультипликации — первоначально, как и положено, кукольной — в самой первой сцене за зеркалом, где нас встречают самостоятельно двигающиеся и переговаривающиеся шахматные фигуры: чего стоит один только Белый Конь, съезжающий по кочерге! Глава «Происшествие на станции» в «Сильвии и Бруно» завершает эту тенденцию в кэрролловском творчестве: её персонажи-викторианцы, подобно Алисе развлекающиеся зрелищем свободно группирующихся и подающих друг другу реплики «актёров», словно бы выказывают, как назвала это Кара Мэннинг, «растущую — и нетерпеливую — заинтересованность» в приходе кинематографа.

70 — «Как вам это понравится», акт II, сцена 7. Дословно: «Весь мир — театр, и все мужчины и женщины — простые актёры». Персонаж этой пьесы, Жак, уподобляет каждую индивидуальную человеческую жизнь пьесе в семи действиях, соответствующих семи возрастам.

71 — Как леди Мьюриел и подразумевает, подобные девицы встречаются не только в «Панче». Читателя позабавит следующее место из мемуаров Ирины Одоевцевой «На берегах Сены»: «Хозяйка дома действительно выражала свои чувства и мысли оригинально и красочно. Так, встретившись с Георгием Ивановым на набережной, она задала ему неожиданный вопрос: «„Скажите, вы очень чувственный? Не правда ли? — Он опешил, а она, приняв его молчание за согласие, пояснила: — А я сама безумно чувственна. Иногда, глядя на закат, я просто слёз удержать не могу. Но вы поэт и, конечно, ещё чувственнее меня“». (Одоевцева И. На берегах Сены. М., 1989. С. 75.)

72 — Англичане употребляют это выражение вслед за Шекспиром; оно неоднократно встречается в «Гамлете» (первый раз: акт I, сцена 2).

73 — Цитата из 78-го псалма, стих 66; здесь наш перевод и счёт псалмов согласно Библии короля Иакова, поскольку в Синодальном переводе это место звучит несколько иначе, а счёт псалмов в отечественной традиции двойственный.

74 — Изложенный графом Эйнсли «метод» на деле представляет собой предложение по практической реализации (и, возможно, некоторое уточнение) теории античного философа Эпикура, знаменитого исследователя способов вести счастливую жизнь. Известно учение Эпикура о том, что если страдание является сильным, то оно кратковременно, если же оно будет продолжительным, то не может быть сильным (неоднократно изложено в сочинениях Цицерона, а также у некоторых других древних авторов).


Пересказ Александра Флори (2001, 2011):


— Хотите еще чаю? — спросила Леди Мюриэл. — Я надеюсь, что это созвучно со здравым смыслом?
«Надо же! — подумал я. — Всё это невероятное приключение уместилось в одной фразе Леди Мюриэл, следующей после паузы. Пауза — это, если поразмыслить, замечательнейшая проблема филологии».
Когда через несколько минут мы покинули Эшли-Холл, Артур сделал довольно странное замечание:
— Мы были там всего двадцать минут, — сказал он, — и я ничего не делал, только слушал вас и Леди Мюриэл; но у меня такое ощу-щение, будто я говорил с ней по крайней мере час!
А я даже не чувствовал, а не сомневался, что время шло назад и вернулось к началу нашего tete-a-tete, о котором упомянул мой друг, а прошедшее время кануло в забвение, а может быть и вовсе в небытие. Но я слишком дорожил своей репутацией здравомыслящего человека, чтобы объяснять, что случилось в действительности.
По какой-то причине — я бы назвал ее «высшей» — Артур был необыкновенно тих и серьезен во время всего нашего пути домой. И это не могло быть связано с Эриком Линдоном, который уже несколько дней был в Лондоне. С этой точки зрения, он должен был буквально сиять от счастья.
«Может быть, он узнал какие-то плохие новости?» — подумал я. И словно прочитав мою мысль, Артур сказал:
— Он приезжает последним поездом.
— Он — это капитан Линдон? — спросил я, хотя сам догадывался об ответе.
— Да, — нехотя сказал Артур. — Капитан Линдон. Граф сказал, что он прибывает сегодня вечером, хотя это не самый подходящий день. Ведь решение насчет Комиссии будет принято лишь завтра, и Граф полагает, что капитан живо заинтересован этим.
— Он может послать телеграмму, — сказал я. — Хотя, согласитесь, военному не к лицу убегать от возможных плохих новостей!
— Он — очень хороший товарищ, — сказал Артур. — Но я признаю, что если бы он приехал после того, как узнал всё о Комиссии, это было бы хорошей новостью для меня. Но я в любом случае желаю ему успеха. Доброй ночи! (Мы как раз подошли к дому.) Сегодня я не гожусь для доброй компании, мне лучше избавить вас от моего общества.
На следующий день ничего не изменилось. Артур снова объявил, что он не годится для доброй компании, так что он решил избавить от своего общества еще и Графа с дочерью. Пришлось мне одному идти в Холл. Уже на подходе я столкнулся с Графом, Леди Мюриэл и капитаном Линдоном.
— Вы с нами? — спросил Граф. — Молодой человек с нетерпением ждет телеграммы, и сейчас мы идем на станцию.
— Молодая женщина тоже с нетерпением ждет телеграммы, — добавила Леди Мюриэл.
— Ну, это естественно, дитя мое, — сказал ее отец. — Дети, особенно женского пола, всегда нетерпеливы.
— Конечно, о детях лучше всего судить родителям, — парировала дочь. — Не так ли, Эрик?
— Кузены — не в счет, — сказал Эрик, и поскольку он устранился от участия в споре отцов и детей, то можно сказать, что победила молодость.
— А мы увидим сегодня ваших маленьких друзей? — спросил Граф. — По-моему, очень хорошие дети.
— С удовольствием скажу им об этом, — пообещал я. — Но, увы, не знаю когда.
— Я вас не спрашиваю, — сказал Граф, — но не будет никакого вреда сказать, что моя дочь сгорает от любопытства. Мы знаем здесь почти всех, но она даже отдаленно не представляет, где они могли бы остановиться.
— Когда-нибудь я вам расскажу об этом, — пообещал я, но не сейчас.
— Благодарю вас. Но, боюсь, это будет для нее слабым утешением. Остается ждать, ничего не поделаешь. Смотрите-ка, дети!
Да, это были Сильви и Бруно. Они ожидали нас у турникета. Заметив нас, Бруно кинулся навстречу, горделиво показывая ручку складного ножа: лезвие было отломано.
— Что вы будете с ним делать, Бруно? — спросил я.
— Не знаю, — беспечно ответил он. — Надо подумать.
Граф улыбнулся не без печали и молвил:
— Собирание ребенком первоначальных представлений о мире. Это период первоначального накопления — таких вот миниатюрных вещей. Но все изменится с годами.
И он погладил по голове Сильви, которая застенчиво смотрела на него. Но никакой ребенок — обыкновенный или чудесный — не мог бы долго стесняться доброго старика, и девочка нежно взяла его за руку, освободив мою. Впрочем, Бруно не изменил старому другу ради нового и не отпустил моей руки. Вскоре мы добрались до станции, где Леди Мюриэл и капитан Эрик приветствовали детей, как старые друзья.
— Вы проездом из Вавилона? — осведомился капитан.
— Так точно! — крикнул Бруно. — Туда и тут же обратно.
Леди Мюриэл изумленно посмотрела на обоих и воскликнула:
— Вы знаете их, Эрик? Что ни день, то новость!
— Мы с вами находимся где-нибудь в третьем акте, — сказал Эрик. — А вы уже хотите, чтобы вам было все понятно.
— Что делать! — жалобно ответила она. — Эта драма тянется так долго… Пока еще мы дойдем до пятого акта! Может, вы неправильно считали?
— Правильно, правильно! — ответил молодой офицер без малейшего снисхождения. — Именно третий акт. Сцена первая: железнодорожная станция. Прожектора в эту точку! Благодарю. На сцене появляются маленький принц (инкогнито, разумеется) и его преданный придворный. Это принц (он взял Бруно за руку). А я — скромный придворный. Что изволит приказать Ваше Высочество? — и он грациозно поклонился.
— А вы разве придворник? — недоверчиво спросил Бруно. — Я думаю, что вы не служите при дворе.
— Служу, ваше высочество! — со скромным достоинством ответил капитан. — А при дворе или нет — разве уж так важно? Позвольте Вашему Высочеству рассказать вкратце о моем прошлом, настоящем и будущем.
— С чего же вы начнете? — спросило «Его высочество». — С того, что в прошлой жизни были сапожником?
— Хуже, Ваше высочество! — ответил Эрик. — Я был колодником. То есть рабом в колодках — это, по-моему, так называется? — спросил он, поворачиваясь к Леди Мюриэл. Но она его не услышала, потому что надела на правую руку левую перчатку и заметила это лишь сейчас.
— И вам нравилось такое положение? — спросил Бруно.
— К сожалению, Ваше Высочество, — сказал Эрик, — не так, как следовало бы. Я желал большего, — и он выразительно посмотрел на Леди Мюриэл.
— Сильви, дорогая, помогите мне, пожалуйста, с этой перчаткой, — сказала она.
— А какого положения вы желали бы? — поинтересовался Бруно.
— Думаю, что на первых порах меня удовлетворила бы роль жениха, — ответил Эрик. — А потом я надеялся бы стать домохозяином.
— Я не понял, — сказал Бруно. — Домохозяином или дамохозяином?
— Не смущайте ребенка всякими глупостями! — с досадой воскликнула Леди Мюриэл.
— Домохозяина, — как ни в чем не бывало пояснил Эрик. — Это уже четвертый акт. Огня на сцену, побольше огня!
Вдруг его тон изменился.
— Действительно, огни! Это семафор. А вот и поезд. Однако мне, пожалуй, нужно пойти на телеграф. Мюриэл, вы не составите мне компанию?
И они ушли.
Через минуту поезд остановился, и поток пассажиров двинулся к вагонам.
— Вы когда-нибудь пытались превратить жизнь в театр? — спросил Граф. — Если нет, можно попробовать сейчас. Этот перрон — идеальная сценическая площадка. Какие удобные входы и выходы с обеих сторон. Только репетируйте — было бы желание. И всё так естественно, ни малейшего притворства. Особенно хороши статисты: они всё время новые и никогда не повторяются. И, наконец, есть даже maxina, из которой — кто знает? — может быть, появится deus.
Да, это в самом деле было замечательно — смотреть на вещи с такой стороны. Даже носильщик с багажом, из которого можно было сложить Монблан, выглядел очень натуралистично. Его сопровождала сердитая мамаша с красным лицом. Она кричала, обращаясь к двум орущим херувимчикам, затурканного вида гувернантке и еще кому-то, незримому за свертками:
— Джон! Не отставай! Зрелище, скажу я вам! — заметил наш старец. — А вы обратили внимание, какой у этой гувернантки затурканный вид? Это нечто!
— Вы напали на настоящую жилу, — сказал я. — Для большинства из нас Жизнь и ее радости — как выработанная шахта.
— Выработанная! — воскликнул Граф. — Только не для творческого человека. Если хотите знать, по-настоящему это — сыгранная увертюра, а весь спектакль еще впереди. Вы идете в театр, платите свои десять шиллингов — и что вам показывают за эти деньги? Ка-кой-нибудь дуэт пастушка и пастушки? Два циклопических пугала с противоестественными завываниями рвут страсти в клочья, изображая аркадскую идиллию. Но если вы сели в вагон третьего класса и увидели то же самое — вот тогда вы поймете слова Шекспира о театре, который держит зеркало перед природой!
— Скорей его же слова о мире-театре, — сказал я.
— Пожалуй, — вздохнул старик. — И в этом театре очень редко вызывают на бис. И никаких букетов под занавес. Эта драма состоит из двух актов: в первом мы делаем глупости, во втором — сожалеем о них.
— И удовольствие от этих актов, — подхватил я в тон ему, — называется жизненной силой. Правда, не в этом новомодном смысле, я думаю? Как, знаете, какая-нибудь философическая леди рассуждает о «жизненном порыве»?
— Никоим образом! — ответил Граф. — Я бы говорил скорее о жизненной силе интеллекта. О концентрации мысли, внимания. Вот что, по крайней мере, наполовину сокращает наше наслаждение жизнью — неумение сконцентрировать мысль. Возьмите всё, что вы любите — пусть даже самое обычное, неважно. Хотя бы чтение ка-кого-нибудь тривиального романа. Вы лихорадочно листаете страницы, пропускаете описания природы и тому подобное, всякие мелочи — словом, как говорит философ, жертвуете красивым ради ин-тересного. Следуя этому методу, вы можете очень скоро дойти до конца, но в каком состоянии вы до него дойдете? Скорее всего, с чувством усталости и досады. А вы попробуйте сосредоточиться на длинном описании, оторваться от него на час, переключиться на что-нибудь другое, чтобы потом вернуться к нему, как изголодавшийся человек садится за роскошный стол. И тогда, прочитав книгу, вы вернетесь к повседневности, как обновленный великан.
— Да, — согласился я. — Конечно, если книга стоит затраченных усилий. А если нет?
— Если нет, — сказал Граф — ничего страшного. Я предусмотрел и эту ситуацию. В первом случае — когда вы пропускаете неинтересные места — вы получаете удовольствие от интересных. Во втором случае — ничего не пропуская — вы страниц через двенадцать определяете, что книгу читать не стоит, и получаете удовольствие от своей проницательности. Вы спокойно закрываете плохую книгу и берете хорошую. Но у меня есть теория и получше. Однако боюсь, что я  истощил ваше терпение. Вы не считаете меня слишком многословным стариком?
— Что вы! — совершенно искренне воскликнул я. Мне действительно хотелось послушать его.
— Я думаю, что надо учиться сокращать удовольствие и растягивать неудовольствие.
— А почему не наоборот? — удивился я.
— Искусственно удлиняя неудовольствие и приучая себя к нему, вы добиваетесь того, что когда вам неприятно по-настоящему, неудовольствие длится в течение своего обычного срока, но он кажется мгновением.
— С неудовольствием всё понятно, — сказал я. — А что вы скажете насчет удовольствия? Почему его следует сокращать?
— Элементарно, сэр! Обычно зрители наслаждаются оперой три с половиной часа. Допустим, вам и получаса окажется много. Вы укладываетесь в полчаса, и в то время как заурядный зритель получает удовольствие от одной оперы, вы успеете насладиться — и даже пресытиться — семью!
— Семью?! — изумился я. — Но как это возможно? Ведь оркестр в это время будет исполнять одну оперу.
Старик загадочно улыбнулся:
— Оркестр — может быть. Но для одного инструмента это доступно.
— Да?! — воскликнул я. — Для какого же?
— Для музыкальной шкатулки, — спокойно ответил Граф. — В моей шкатулке что-то заклинило или наоборот, я не знаю, но она стало играть все пьесы быстрее на три секунды. И она не пропустила ни одной ноты!
— И вы можете наслаждаться такой музыкой? — удивился я.
— Ну что вы! — искренне сказал Граф. — Наслаждаюсь я не музыкой, а экспериментом.
— Очень интересно, попробую как-нибудь его повторить, — сказал я.
Тут подошли Сильви и Бруно. Я оставил их с Графом, а сам стал прогуливаться по платформе, пытаясь представить каждого встречного персонажем импровизированного спектакля, о котором мы говорили. Вскоре дети пробежали мимо меня.
— Что, Его Сиятельство вас уже достал? — спросил я.
— Отнюдь! — сказала Сильви. — Это он нас попросил достать ему вечернюю газету. Бруно делает карьеру: его перевели в почтальоны.
— Если за это хорошо платят, почему бы и нет, — откликнулся я.
Я продолжал прогуливаться и через некоторое время я увидел одну Сильви.
— А где же наш маленький почтальон? — поинтересовался я. — Он не нашел вечерней газеты?
— Он пошел в киоск на другой стороне вокзала. Туда, где шлагбаум сломался. О, Бруно!- закричала вдруг она и рванулась вперед.
До нас долетел глухой шум приближающегося экспресса.
Я попытался удержать ее, но без успеха. Однако в следующий миг девочку крепко схватил своими ручищами начальник станции, спасая Сильви от неприятности, к которой она так стремилась. В это мгновение мимо нас пронеслась фигура в сером и вылетела прямо на рельсы. Мы вздрогнули от ужаса. Несколько мгновений сцена была скрыта густыми клубами пара, и ясно было только одно: поезд прошел, и что-то случилось — кто-то или спасся, или погиб. Когда пар растаял, мы с облегчением увидели, что Бруно и его спа-ситель были вне опасности.
— Всё в порядке, — сказал Эрик (а это был он) и перешел через полотно с ребенком на руках. — Отделался легким испугом.
Он передал Бруно в руки Леди Мюриэл, а сам исправил шлагбаум и вернулся.
— А где Сильви? — еле выговорил Бруно, клацая зубами от пережитого страха.
Сестра подбежала к нему, обняла его и зарыдала.
— Успокойтесь, дорогая, — сказал Эрик. — Не стоит так убиваться. Вам не следовало рисковать собой.
— Как же не следовало! — воскликнула девочка. — И он сделал бы то же самое ради меня. Правда ведь, Бруно?
— Еще как сделал бы, — подтвердил Бруно.
Леди Мюриэл поцеловала его в макушку, и вся компания направилась к Графу. По дороге Леди Мюриэл сказала герою дня:
— Всё хорошо, что хорошо кончается. Как удачно капитан оказался рядом в нужную минуту.
— Армия всегда приходит в нужную минуту, — ответил Эрик. — А вот телеграммы я так и не получил. Не зайти ли нам сейчас на почту?
— Телеграммы там не оказалось, и мы присоединились к Его Сиятельству.
— Детей нельзя оставлять без присмотра, — сказал я и добавил, что буду гулять с ними вечером.
— Но мы должны вернуться в лес прямо сейчас, — сказала Сильви, когда мы отошли на некоторое расстояние. — Нам никак нельзя задерживаться.
— Потому что пришло время превращаться в маленьких фей?
— Да, — ответила она. — Конечно, мы еще превратимся в детей, если вы и ваши друзья не будут против. Бруно опасается, что мы причиняем беспокойство Леди Мюриэл.
— Она такая милая, — вставил Бруно.
— О, я с удовольствием возьму вас к ним в гости в следующий раз, — заверил я. — Хотите подержать часы Профессора? А то вы их, пожалуй, не сможете взять в руки, когда станете феями.
Бруно рассмеялся — он уже пришел в себя после пережитого шока:
— Что невозможно, то невозможно. Когда мы станем маленькими, то, конечно, и вести себя будем, как маленькие.
— Уж лучше вы поиграйте часами, — добавила Сильви. — А то ведь скоро нужно будет их отдать Профессору: до захода солнца мы должны вернуться к нему. А пока до свидания!
— До свидания! — добавил Бруно, и оба ребенка исчезли.
«До заката два часа, — подумал я. — Не станем же терять времени».





<<< пред. | СОДЕРЖАНИЕ | след. >>>