Рубрика «Льюис Кэрролл: биография и критика»
В июне 1855 года Льюис Кэрролл, начинающий преподаватель, записал в дневнике: «Умер наш старый декан», — а менее чем через неделю отмечено, что на его место назначен вестминстерский священник Генри Джордж Лидделл и что известие принято в Оксфорде без энтузиазма. Предчувствия не обманули. Новый декан оказался сухим педантом. Не лучше была и его супруга, властная и сварливая.
Некоторое время спустя Кэрролл познакомился с семейством Лидделлов. Со старшими сближения не произошло, а с маленьким Гарри Лидделлом они стали друзьями. Но особенная дружба завязалась у Кэрролла с дочерьми Лидделлов, с тремя сестрами: Лориной — шести лет, Алисой — четырех и Эдит — двух лет.
Им — Приме, Секунде, Терции — и довелось услышать о приключениях в Стране чудес.
«Большая часть историй, — вспоминала впоследствии Алиса Лидделл, — была рассказана нам мистером Доджсоном во время лодочных прогулок по реке в окрестностях Оксфорда».
«Все повествование фактически сложилось и было рассказано через мое плечо ради Алисы Лидделл»,— писал неизменный участник этих прогулок Робинсон Дакворт, также математик, друг Кэрролла, сидевший обычно на веслах.
Алиса, средняя, оказалась основной героиней. Она же шутя попросила своего старшего друга записать для нее удивительные похождения, что тот всерьез исполнил.
«Пишу я для мальчика, которым я был», — сказал крупный французский писатель Жорж бернанос, отвечая, кому адресует он свои произведения.
«Для вас троих»,— посвятил семье, детям, милым призракам детства Анатоль Франс «Книгу моего друга».
Это не высокомерная замкнутость, не наивность, но расчет на определенное сознание, соединившее в себе волею судеб нити многих понимании и в силу этого достойное быть изображенным. Франс вспоминал, как в пансионе его посадили за одну парту с мальчиком: «у него были живые глаза и смышленое лицо.
— Меня зовут Фонтане, а тебя как?
Потом он спросил, что делает мой отец. …У Фонтане был изобретательный ум. Он посоветовал мне разводить шелковичных червей и показал Пифагорову таблицу, которую составил сам».
Кэрролл, как и А. Франс, имеет перед собой таких же смышленых детей. Они росли в близости ко взрослым и, сохраняя непосредственность восприятия, получали для своего подвижного ума пиццу недетски острого содержания.
Такая Алиса, как воспринимал ее Кэрролл, и могла путешествовать среди абсурдов и парадоксов. У Диккенса она была совсем другой. Для нее, диккенсовской, быть может, ни парадоксов, ни вообще каких-либо вопросов и задач не возникало, она бы обращалась к ним, что называется, с чувством, а не пыталась бы их разрешить своим не детски развитым рассудком. Она просто и естественно преодолевала бы эту каверзную логику.
Среди выдуманных обитателей Страны чудес вырисовываются два персонажа, два характера, совершенно реальных и тем не менее гораздо более причудливых и загадочных, чем любые фантастические существа. Это героиня и автор книги. Когда-то казалось, что автора-то и нет. Он только построил небывалый мир, населил его удивительными фигурами и сам исчез. Про Алису считали возможным сказать одно — вежливая, сообразительная и немного капризная девочка. Зато горячо спорили о том, существовал ли на самом деле Безумный Шляпник и как появился на свет Бармаглот. Ныне современный читатель сразу обращает внимание на главных героев книги. Он, естественно, хочет уловить, в чем психологический двигатель, какова внутренняя пружина всего повествования.
Льюис Кэрролл рассказывал сказки своим маленьким друзьям или же делал с их участием фотоэтюды. Последнее тогда было особенно в моде. И все же то были не просто занимательные истории и не просто позирование перед объективом. Объектив и сохранил нам взгляд, каким смотрел Льюис Кэрролл на свои модели. А рассказывал он так, чтобы его слушали не отрываясь, чтобы тянулись к нему, чтобы были с ним.
Книга была выношена вместе с любовью, но здесь не место разбирать характер сердечной привязанности закоренелого холостяка к маленькой девочке. Важно, что ущербность (по тем временам ее именовали уклончиво «тенью, печалившей всю жизнь Кэрролла»), от природы лишившая художника чувственной любви, если и сказывается как-то в его творчестве, то все же омрачить ей не удалось ни дружбы писателя с детьми, ни книги, которую он для своих маленьких друзей написал. Тут мы видим какое-то особое торжество ума, возместившего своими средствами утрату целого мира переживаний.
Для детской психики общение с Льюисом Кэрроллом было немалым испытанием. Как ни бережно обращался он со своими маленькими друзьями, все же и в эту дружбу и в свои занимательные рассказы Кэрролл слишком много вкладывал души взрослой, неспокойной; чрезмерность для малышей такого психологического груза давала себя знать. Безоблачность, которая так дорога ему в детском взоре, именно после его рассказов затуманивалась. У детей возникала недетская нервозность. Некоторые матери, обеспокоенные этим, запрещали своим детям иметь дело с Льюисом Кэрроллом. Пыталась нарушить дружбу Кэрролла с Алисой и госпожа Лидделл. Перед историей литературы она, конечно, виновата, однако в смысле семейном, материнском ее можно понять. Впрочем, удержать своих малюток эти мамаши не могли: Кэрролла все равно слушали.
Рассказы Льюиса Кэрролла зародились в узком, частном кругу. Их слышали немногие, их понимали немногие, они поначалу предназначались для немногих.
«Приключения Алисы» существовали в изустной, так сказать, традиции около пяти лет. Основа книги вполне сформировалась, прежде чем все повествование попало на бумагу. На первых порах появилось домашнее, рукописное «издание» под заглавием «Приключения Алисы в Подземелье». Потом действие перенеслось в Страну чудес, которая также расположена где-то под землей: Алиса попадает в нее через кроличью нору и колодец.
Сравнивая варианты, мы видим, как повествование становится литературно более изысканным, конструктивно прочным, подвижным. Основной изобразительный прием — бытовая деталь в немыслимом повороте — побуждает воображение двигаться дальше. Игра ума выходит за пределы детского восприятия, и то, что было придумано «ради Алисы», оказывается способным занять не только безоблачное внимание ребенка.
Книга Кэрролла, словно производя разрез общества, поднималась к широкому читательскому уровню, подобно тому, как из домашних спектаклей вырос Общедоступный Художественный театр; этот путь выводит на публичное обозрение нечто интимное, личное, уже успевшее вобрать в себя суть времени или пропитаться ею.
Все, даже самые причудливые, ни на кого не похожие персонажи Льюиса Кэрролла, имели в жизни свои подобия. Утенок-Дак, например, это Дакворт, друг Кэрролла. Допотопная птица Дронт-Додо — сам Льюис Кэрролл, затруднявшийся обычно произнести свое имя «До-до-Доджсои». И у кошки Дины был прототип действительно кошка Дина.
Игрушки, сохранившиеся с детства, домашние животные, которых едва ли не считают членами семьи, вдруг обнаруживают некую сказочную осмысленность: они повторяют людей или даже более того — каким-то образом, независимым и незаметным, авторитетно наблюдают за ними. Такой была Дина. Ома часто упоминается в книжках Льюиса Кэрролла, хотя среди исследователей до сих пор не решен вопрос: действует ли «В Зазеркалье» та же замечательная Дина или какая-то иная кошечка?
Не нашли еще следов тех кроликов, что выросли и слились в блестящей фигуре Б. Кролика, камергера. Называют Ландудно, приморский городок в Уэльсе, где на летних каникулах жил Лыоис Кэрролл; однако не могут припомнить: точно ли водились там кролики? Да и бывал ли в тех краях сам Льюис Кэрролл? А Шляпник был наверняка. Когда появилась книжка, оксфордцы сразу узнали в нем некоего Теофилиуса Картера, торговца, и с тех пор иначе как Безумный Шляпник его перестали называть.
Так, собственно, можно разобрать всю книжку, отмечая бытовые детали, в реальности окружавшие Кэрролла и его друзей, или отдельные выдумки, наметившиеся прежде, чем соединились они в повествовании. Но главное, конечно, сама Страна чудес. «Бессмыслица» была в английской литературе и развитым, и признанным, и популярным жанром, когда взялся за нее Льюис Кэрролл.
Еще великий Свифт, строя планы на будущее, предполагал заняться такими темами:
«Общая история ушей»,
«Скромная защита поведения сволочи во все века»,
«Описание королевства Абсурдов».
Свои намерения он выполнил частично, если считать, что его славный путешественник Гулливер повидал немало в удивительных странствиях и всякой нечисти и всяких нелепостей. Впрочем, еще до Свифта и после него английские писатели тем или иным путем посещали королевство Абсурдов.
Правда, у писателей — в профессиональной литературе — абсурд чаще бывает иного строения и свойства, чем собственно в «поэзии бессмыслицы». Литераторы создают абсурд обычно логически, как парадокс: наоборот, шиворот-навыворот, с ног на голову. А «поэзия бессмыслицы» нарочито лишена заметного принципа построения. Единственный принцип: как попало и что попало…
«Бессмыслица» жила в народной английской поэзии, особенно в так называемых стихах или песенках «для детской». «Детскими» становились иногда со временем строки вполне взрослые, злые и даже грозные, но утратившие за давностью лет свою грозность. Подобно тому, как некогда «Хижина дяди Тома» оказалась, по словам Линкольна, одной из причин гражданской войны, а теперь — это почти исключительно чтение для юношества. Так английским детям с малых лет твердят стишки:
Бедняга Джек
Ел пирог,
А король
Ему помог…
Толковые словари разъяснят нам, что эта песенка сохранилась со времен короля Генриха VIII. Голова, и не одна, слетела в свое время, если обладатель се позволял себе распевать эту песенку. А ныне это — «для детской», как мы говорим «Юрьев день», давно освободив хлесткое словцо от опасной политической остроты.
В «считалочках», ритмически организованных «бессмыслицах» сохранились, полагают историки, элементы наречий британских островов еще до римского завоевания.
На рубеже XVIII—XIX столетий англичане с особенным энтузиазмом начали собирать отечественную старину; наступал век романтизма, разочарованности в настоящем… Не остались без внимания и детские сказки. Еще в середине XVIII столетия в Англии появилась народная сказочная книжка «Напевы матушки Гусыни» (1765), которая частично известна и у нас благодаря переводам Корнея Чуковского и С. Я. Маршака. Уже в 1842 году вышло первое основательное собрание «Английских детских стихов». Позднее были изданы «Детские песни» (1865), о которых Льюис Кэрролл принимался писать статью, однако намерения своего не исполнил.
Таким образом распространились и прижились «скрюченные человечки», Шалтай-Болтай, старушка, что жила в башмаке, и прочие каверзные персонажи.
Однако собственно «поэзия абсурда» началась с «Книги бессмыслиц» (1846), автором и иллюстратором которой был художник Эдвард Лир. Художник, ученый, натуралист и поэт — сочетание таких свойств позволило этому оригинальному человеку всесторонне изучить, описать в стихах и представить в рисунках особый мир чепухи. Его предшественниками называют художника Хогарга и поэта Вильяма Купера с его «Причудливой историей Джона Гилпина» (1785). Хо- гарт и Купер основали «Клуб бессмыслицы» со своим периодическим органом. Но именно Эдвард Лир утвердил «бессмыслицу» как поэтический жанр и сделал его необычайно популярным.
У Лира образцовая, так сказать, бессмыслица. Он благополучно женит кота на сове и столь же благополучно отправляет путников по морю в решете:
Кругом царит такой сумбур
Все в этом мире чересчур!Пер. С. Я. Маршака
Кэрролл не подражал Лиру, а продолжил его. В жанре «бессмыслицы» он создал для англичан особый фольклор, расшевелив, оживив слова, поговорки, выражения, застывшие, употребляемые давно, однако без мысли о том, почему так говорится. Надо представить себе, насколько забавны могут быть выдумки в сказке, где Сивый мерин — врет как ему и полагается, а незадачливый Макар гоняет своих телят. Так у Льюиса Кэрролла есть Мартовский Заяц, и он безумен по старинной английской пословице «Безумен, как мартовский заяц».
Подрался Лев с Единорогом,
Гонял его по всем дорогам, —
поется в народной песенке, и Льюис Кэрролл изобразил эту нелепую битву. Чудные персонажи, знакомые всякому англичанину с детства, окружили маленькую Алису.
Дмитрий Михайлович Урнов.
Из книги «Как возникла «Страна чудес»»
(М: издательство «Книга». 1969)